Волков: Мой худший страх

Глава 23.

Они миновали парк, где ржавые качели скрипели на ветру, и вышли к окраине, где город сходил на нет, уступая место полю и узкой лесополосе вдоль проселочной дороги. Лев собирался повернуть назад, но Вероника, не колеблясь, свернула на едва заметную тропинку.

— Куда мы? — удивился Лев.

— Увидите, — просто сказала она, и он, не спрашивая больше, последовал за ней.

Тропинка вывела их на старое кладбище. Не ухоженное, муниципальное, а именно старое, заброшенное. Покосившиеся деревянные кресты, оплывшие холмики, каменные плиты, вросшие в землю и покрытые мхом и лишайником.

Среди деревьев царила глубокая, торжественная тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и редким карканьем вороны. Они пошли дальше и зашли на холм. И с этой высоты открывался вид на весь город, лежащий внизу, как игрушечный: серые пятна пятиэтажек, редкие высотки, заводские трубы, извилистая лента реки.

— Вот, — Вероника остановилась на краю холма. — Здесь тихо. И много историй.

Она говорила не о красоте панорамы. Она говорила о принятии конца. О вечном покое, который царил вокруг. Ее спокойствие, с которым она смотрела на этот вид, не было наивным или мистическим. Оно было выстраданным. Выросшим из ежедневного соседства со смертью в больнице и, видимо, из чего-то еще, более личного.

Лев стоял рядом, и город внизу вдруг показался ему не враждебным лабиринтом, а просто… местом. Со своей историей, своими мертвыми, своими живыми. И он был частью этой истории, нравилось ему это или нет.

Без необходимости что-то доказывать, кого-то спасать, от чего-то бежать. Они говорили о городе, каким он был. Вероника показывала вниз:

— Видите ту рыжую крышу? Это бывшая баня. Там теперь магазин. А там, где сейчас автозаправка, был пруд. Мы с подругами зимой на коньках катались.

И Лев, к своему удивлению, стал вспоминать. Не боль, не стыд. Маленькие, теплые осколки. Он рассмеялся, рассказывая, как маленькая Аня, лет пяти, украла у него только что собранную модель корабля, чтобы "отправить его в плавание" в луже, и как он потом полдня сушил ее на батарее.

— Она такая упертая была, — улыбался он. — До сих пор, наверное.

— Она очень хорошая, — тихо сказала Вероника. — Сильная. Я даже представить не могу, через что она прошла.

Потом она сама заговорила о детстве.

— Я все детство мечтала о велосипеде. Но мама не разрешала. Говорила, не женское это дело, да и опасно. А сейчас… сейчас я все равно мечтаю о нем. На нем можно на работу кататься. Это сэкономит время на автобус. Значит, можно будет ложиться позже и дольше читать.

Она сказала это так просто, как о чем-то само собой разумеющемся. Не о машине, не о квартире. О велосипеде и лишнем часе для книги.

— Вы много читаете? — спросил Лев, заинтересовавшись. — И что?
Вероника смущенно опустила глаза.

— По словам моей матери — "всякие глупости". В основном классику, но не ту, что в школе. Бунина, Куприна… Очень люблю “Алису в Стране Чудес”. И да, романы. Хорошие, не бульварные. Просто… про жизнь. Про чувства.

— А телевизор не смотрите? — поинтересовался Лев, невольно примеряя ее жизнь к своей профессиональной сфере.

Она покачала головой.

— У нас один телевизор в зале, это мамина территория. Она часто включает "Культуру" и комментирует каждый диалог, — Вероника передернула плечами, и в этом жесте была целая история сложных отношений.

Лев вдруг заметил, что она ничего не говорит про отца. Он хотел спросить, но, увидев, как тень скользнула по ее лицу, извинился:

— Прости, собирался задать бестактный вопрос.

— Ничего страшного, — ответила она, но не стала развивать тему. Вместо этого, после паузы, она заговорила о чем-то более глубоком. Не о потере отца как о факте, а о ее последствиях.

— Мама после его ухода… она выстроила стену. Из правил, из запретов, из идеального порядка. Чтобы больше никогда не страдать, чтобы ничего непредвиденного не могло войти в нашу жизнь. — Вероника говорила тихо, глядя куда-то вдаль, на горизонт. — Ее любовь… она превратилась в контроль. Иногда я смотрю на себя и боюсь. Боюсь стать такой же. Замкнуться в своих правилах, перестать чувствовать, просто… переживать.

Это было настолько откровенно и настолько не похоже на все, что он слышал в Москве, где слабостью считался провал проекта или неудачный пиар, что Лев замер. Это было опасно. Потому что такая откровенность рождала ответную доверчивость. И желание защитить.

Они просидели на холме еще почти час, пока солнце не начало клониться к лесу. Разговор тек сам собой, легко, без усилий. Лев с удивлением ловил себя на мысли, что ему легко. Не было нужды казаться умнее, успешнее, циничнее. Он мог просто быть.

Когда стало холодать, они спустились вниз. Лев проводил Веронику до ее дома — обычной пятиэтажки в тихом дворе. Она остановилась у подъезда, улыбнулась ему своей тихой, теплой улыбкой.

— Спасибо за компанию. Было очень… спокойно.

— Это я должен сказать спасибо, — ответил Лев, и это была чистая правда.
Она кивнула и скрылась в подъезде. Лев постоял еще немного, потом медленно пошел домой.

Внутри него бушевало странное, противоречивое чувство. Легкость, почти эйфория от простого человеческого общения. И изумление. Кто она? Девушка, которая говорит, что он с другой планеты. А сама-то? Она сама казалась не от мира сего. В ее мире мерилами счастья были велосипед, лишний час для книги.

Не брендовые шмотки из глянца, не покорение карьерных вершин, не жизнь в столице. Ее мечты были такими осязаемыми. Такими чистыми. И такими недостижимыми для него, погрязшего в своих амбициях и страхах.

Он шел по темнеющим улицам, и образ Вероники не выходил из головы. Не как объект влечения, хотя и это было, а как живое доказательство того, что в этом городе, в этой, казалось бы, безнадежной реальности, может существовать иная жизнь. Не жизнь борьбы и бегства, как у Ани, а жизнь тихого, упорного достоинства и простых, но настоящих радостей. И этот образ был одновременно притягательным и укоряющим.