Волков: Мой худший страх

Глава 24.

После прогулки с Вероникой Льва переполняли чувства: легкость от общения и тягостное послевкусие от тех нескольких фраз отца. Он не мог сидеть на месте. Чтобы не думать, нужно было занять руки. Взгляд упал на запертую дверцу антресоли над шкафом. Там, в пыльной темноте, должно было храниться то самое, от чего он когда-то сбежал.

Он притащил табуретку, встал на нее, и скрипучая дверца поддалась. Запах пыли, старой бумаги и нафталина ударил в нос. Он начал вытаскивать коробки. Пластиковые, картонные, потрепанные. В одной — игрушки: потрепанный плюшевый мишка с одним глазом, машинки, конструктор. В другой — школьные тетрадки с кривыми буквами. Тут же — рисунки Ани. Детские, наивные: солнце с улыбкой, дом, дерево, три фигурки. "Моя семья". Подпись каракулями: "Аня, 5 лет". Льва что-то кольнуло в груди. Он отложил рисунок.

И тогда его пальцы наткнулись на то, что явно было задвинуто глубже — небольшую, обтянутую потертым ситцем коробку из-под конфет. Она была тяжелой. Он спустился с табуретки, сел на пол и открыл ее.

Сверху лежали старые фотографии. Молодые родители, он малышом. Под ними — несколько писем в конвертах, адресованных матери. А в самом низу, аккуратно перевязанная шерстяной ниткой, лежала обычная школьная тетрадь в синей обложке.

Сердце у Льва забилось чаще. Он развязал нитку, потрескавшуюся от времени, и рассмотрел конверты. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но почерк узнавался сразу — ровный, красивый почерк его матери.

Он начал читать:

"18 марта 1986. Анечка сегодня стишок выучила. Так гордится! Витя обещал прийти пораньше. Ждем."

"12 ноября 197. Денег нет. На зарплату задерживают третий месяц. Витя нервный, курит на кухне целыми ночами. Говорит, все рушится. Боюсь, как бы он не запил с горя. Надо держаться. Хотя бы ради детей."

"3 мая 1989. Анечка заболела, температура высокая. Как бы Лев не заразился. Витя на работе, не дозвониться. Сижу, мокрые тряпки меняю, сама плачу от страха. Господи, только бы она выкарабкалась…"

Лев читал, и мать оживала в этих строчках. Не святой, не идеальной, а живой, усталой, любящей женщиной.

И тогда его взгляд упал на запись, выделяющуюся на фоне бытовых заметок.

"14 июля 1991. Витя опять вспомнил про С. Выпил и вспомнил. Говорил гадости. Я молчала. Что я могу сказать? Прошлое не вычеркнуть. Но зачем он мучает и себя, и меня? Льву ни слова. Никогда."

Льву показалось, что воздух в комнате стал густым. Кто такой “С.”? Запись была сделана за год до смерти матери. И отец "вспоминал про С." уже тогда.

Он перелистнул страницу. Ему не терпелось узнать, кто такой этот С.. Но тут он услышал поворот ключа в замочной скважине. Аня.

Лев вздрогнул. Он быстро, но аккуратно сложил тетрадь и письма обратно в коробку, задвинул ее на полку. Сбросил на пол остальные коробки и спрыгнул с табуретки как раз в тот момент, когда Аня появилась в дверях.

Она выглядела вымотанной. Глаза запали еще больше.

— Чем это ты тут занят? — спросила она, оглядывая хаос на полу.

— Да так, — Лев пожал плечами, отряхивая пыль с рук. — Вспомнил старое. Нашел свои детские игрушки, — он попытался улыбнуться, но улыбка не вышла.

Аня не стала вдаваться. Она прошла на кухню, и Лев услышал, как она наливает воду. Он последовал за ней.

— Слушай, Ань… — начал он, глядя, как она пьет воду большими глотками. — Я тут подумал. Давай попробуем по-другому. Я дам денег. Перевезем отца в Москву. В лучшую клинику. Там специалисты, оборудование. Может, даже без моей… без донорства обойдется. Там все можно купить.

Он говорил быстро, сбивчиво, сам веря в эту спасительную соломинку.

Аня медленно поставила стакан. Повернулась к нему. И на ее лице не было ни надежды, ни даже злости. Была глубокая, всепоглощающая усталость и что-то вроде жалости.

— Ты думаешь, все решается деньгами? — спросила она тихо.

Лев замер.

— Аня, в Москве…

— В Москве — Москва! — ее голос вдруг сорвался, но не на крик, а на сдавленное, хриплое отчаяние. — А здесь — он! И он не товар, который можно переслать почтой! И врачи здесь — не роботы! Константин… он бьется за него как за своего! Потому что это люди, Лев! Так не работает!

Она сделала шаг к нему, и ее глаза горели.

— Мы же должны быть семьей! Семьей! Которая держится вместе в беде. Которая жертвует. Не деньгами, а собой! Понимаешь? Не "дать денег", а быть здесь. Для него. Для меня. Хотя бы попытаться!

Она выдохнула, и ее плечи обвисли.

— Мама тоже так думала. Что если жить ради других и забыть о себе — все как-нибудь само рассосется. Папа говорил, что она знала, что есть риски и нужно было лечиться. А в итоге что? Она умерла, сломленная. Он запил. А мы… мы разбежались. И теперь история повторяется. Только ты вместо нее. С деньгами вместо молчания.

Она отвернулась и вышла из кухни, оставив его одного. Лев стоял, глядя на пустой стакан в раковине. Слова Ани, как раскаленные гвозди, вбивались в самое сердце его циничной логики.

"Так не работает".

И где-то наверху, в пыльной коробке, лежало доказательство правоты ее слов. Доказательство того, как "молчание" и "терпение" его матери привело к тайнам, к мукам. История действительно повторялась. Он, со своими деньгами и своим страхом, был лишь новой версией старой трагедии.