Волков: Мой худший страх

Глава 28.

Вероника вернулась домой на крыльях. Ноги несли её по лестнице легко, сердце колотилось странным, веселым ритмом. Пахло руками — мукой, ванилью, еще чем-то теплым и добрым, что осталось от того пирога. От его улыбки. От смеха на маленькой кухне под тихое радио.

Закрыв дверь в свою комнату, она прижалась лбом к прохладной поверхности шкафа и зажмурилась. Такого с ней еще никогда не было. Никогда. Ни один из тех романов, что она прятала за учебниками, не вызывал и тени подобных чувств. Там все было правильно: взгляды, слова, поступки. Предсказуемо и красиво. А здесь… здесь был хаос. Сладкий, головокружительный, пугающий хаос.

Она сопротивлялась. Разумом. Ведь он был… сложным. Неоднозначным. Она не была слепой. Видела, как он приехал — чужой, натянутый, в дорогой, неуместной здесь одежде. Слышала от Ани отрывочные, горькие истории о его долгом отсутствии, о деньгах вместо участия. Он не был прекрасным принцем на белом коне. Он был человеком с грузом вины, страха и, вероятно, эгоизма.

Но он был живой.

И в этом была вся разница. В знакомых ровесниках — соседях, бывших одноклассниках — Вероника не видела этой самой жизни в глазах. Они уже смирились, обросли бытом, мелкими заботами или пьяным отчаянием. Их взгляды были тусклыми, потухшими.

Да и на работе… Мужчин-врачей в их отделении было мало. Хирург Константин Борисович, пожилой анестезиолог, да пара интернов. И те, по слухам, которые ползли по коридорам быстрее любой инфекции, были не прочь "поразвлечься". Главврач, поговаривали, имел "особые отношения" с одной из старших медсестер из администрации.

Анестезиолог, по словам ворчливой санитарки тети Гали, "каждую новенькую пробует". Даже про Константина Борисовича, которого все уважали, шепотом рассказывали, что у него был "интересный роман" с женой одного пациента несколько лет назад. Трагедия закончилась, роман — тоже, но осадок остался. Особенно грустно было медсестрам, которые не смотря на то, что были старше Вероники, все равно сплетничали и жаждали внимания мужчины.

Вероника не хотела верить слухам. Но и проверять не стремилась. Поэтому, когда в ее первую неделю работы Константин Борисович пригласил ее на чай к себе в кабинент, Вероника отказала.

Она научилась быть невидимкой: опущенные глаза, краткое "здравствуйте", никаких лишних разговоров с мужчинами на работе вне служебной необходимости. Её мир был четко очерчен: мама, больница, книги, редкие встречи с подругами. И никаких драм. Потому что драмы, как учила мама, — это слабость. А слабость ведет к катастрофе.

Но Лев…

Он ворвался в этот выстроенный с таким трудом мирок, как метеор. Он был из другого измерения. С другой планеты, как она сама ему сказала. С ним было страшно. Он — приезжий. Он уедет. Это было неизбежно, как смена сезонов. Он приехал решить вопрос с отцом и исчезнет. И тогда… что тогда? Слезы? Унижение? Очередной повод для матери сказать: "Я же предупреждала!"

"Ну и что!" — вдруг яростно подумала она, отрываясь от шкафа. Он ей ничего не предлагал! Никаких обещаний, никаких намеков. Они просто… гуляли. Говорили. Пекли пирог. Ему нужна была поддержка, островок спокойствия в его личной буре. И она могла это дать. Почему нет? Она же видела, как ему тяжело. И он… он смотрел на неё не так, как смотрят другие мужчины. Не оценивающе, не с намеком. Он смотрел как на человека. Иногда — с такой благодарностью, что у неё сжималось сердце. Иногда — с заинтересованностью, которая заставляла кровь приливать к щекам.

И потом, его сестра… Аня. Сильная, измученная, настоящая. Веронике она очень нравилась. Была в ней какая-то честность, пусть и горькая. Если у Льва такая сестра… может, и в нем есть что-то стоящее, глубоко внутри, под всеми этими столичными напускными панцирями?

Она села на кровать, обняв колени. И тогда, в тишине своей комнаты, позволила себе ту самую, запретную мысль, которую гнала всё это время. Ту самую, из-за которой было так страшно.

А что, если на большее?

Что если эти прогулки, этот смех, этот пирог — не просто передышка для него? Что если в его взгляде есть что-то еще? Что-то, что касается её, Вероники, а не просто ситуации, в которой он оказался?

Она тут же заставила себя выдохнуть, отогнала мысль. Это было безумием. Самообманом. Он — московская телезвезда (пусть и начинающая), она — провинциальная медсестра. Между ними — пропасть. Он уедет. Мать будет в ярости. Коллеги начнут перешептываться. Это путь к боли и позору.

Но… но разве она не имела права на немного счастья? Даже такого, мимолетного? Даже такого, опасного? Разве вся её жизнь должна была быть предсказуемым маршрутом от дома до больницы и обратно, под строгим взглядом матери и в тишине, нарушаемой лишь шепотом больничных сплетен?

Она вспомнила, как его пальцы неуклюже пытались раскатать тесто. Как он смотрел на неё, когда она смеялась над его беспомощностью. Не со злостью, не с обидой. С облегчением и какой-то детской радостью, что может позволить себе быть неумехой. В этот момент он был не телезвездой, не беглецом, не сыном, обязанный жертвой. Он был просто Львом. И ей, почему-то, этого Льва — настоящего, сбитого с толку, смешного и трогательного в своей неумелости — хотелось защитить. И быть рядом.

Это чувство было сильнее страха. Сильнее голоса матери в голове. Сильнее всякой логики.

Она легла, укрылась одеялом и уставилась в потолок. В ушах еще звучал его смех. В носу стоял запах пирога. А в груди поселилось это теплое, тревожное, сладкое смятение, которого она не знала и боялась, но от которого не хотела отказываться. Потому что это было похоже на жизнь. На настоящую, пусть и рискованную, жизнь. И после всех этих лет тихого, правильного существования, это чувство было самым драгоценным и самым страшным, что с ней происходило.

Завтра она снова увидит его в больнице. И, возможно, он снова что-то предложит. Прогулку. Разговор. И она, зная все риски, скорее всего, согласится. Потому что эти несколько часов с ним были для неё тем самым глотком воздуха, которого она не знала, что так отчаянно жаждет. И ради этого глотка она, тихая и послушная Вероника, была готова на шаг в неизвестность. На шаг к возможной боли. Но и к возможному… чему-то такому яркому, что даже представить себе боялась.