Волков: Мой худший страх

Глава 29.

Утром раздался звонок. Не на телефон Льва, а на стационарный, в гостиной. Звонила Аня из больницы. Её голос был сдавленным, но четким: — Анализы готовы. Приезжай.

Две фразы. И мир, который после вчерашнего пирога казался хоть немного уютным, снова съежился до размеров больничного кабинета. Лев одевался медленно, механически, как будто его тело сопротивлялось. Он до конца не осознавал происходящего. То спонтанное, отчаянное "согласен", вырвавшееся у него в ординаторской, вдруг стало чудовищно реальным. Пока это было слово — можно было сомневаться, отступать. Теперь это превращалось в цифры, графики, медицинские заключения. В приговор.

По дороге его мозг лихорадочно искал лазейки. "Может, я не подхожу, — думал он, глядя на мелькающие за окном такси унылые фасады. — Идеальный донор — это же статистика. У меня наверняка что-то найдется. Гепатит… Да, в универе же был период, когда мы с пацанами… Или еще что. Врожденная аномалия сосудов. Что угодно. Лишь бы не это".

Он почти поверил в это. Нашел в этом странное утешение: врачи скажут "нет", и он будет свободен. Не по своей воле, а по воле биологии. И винить будет некого.

Кабинет Константина. Аня уже там, сидит на стуле, сжав руки на коленях. Её лицо — маска ожидания. Константин раскладывает перед ними листы с результатами. Его лицо непроницаемо.

– Лев Викторович, Анна, – начал он без предисловий. – Результаты гистосовместимости и иммунологического типирования. – Он указал пальцем на несколько ключевых цифр. – Они практически идеальны. Вы, Лев Викторович, биологически — максимально подходящий донор для вашего отца. Шансы на успешную приживаемость и минимальные риски отторжения — наивысшие из возможных.

Внутри у Льва что-то с грохотом оборвалось. Лазейки не было. Биологический приговор был окончательным и обжалованию не подлежал. Его тело — здоровое, сильное, молодое — было признано годным к изъятию. Идеально годным.

Он сидел, окаменев, глядя на эти цифры, которые теперь казались ему не медицинскими показателями, а приговором к усечению. И в этот момент Константин продолжил, и его голос приобрел другой, более осторожный оттенок.

– Однако есть серьезное осложнение. У вашего отца диагностирована двусторонняя пневмония. Состояние тяжелое. Сейчас мы боремся за его жизнь в этом новом ключе.

Аня ахнула, её рука потянулась ко рту.

– Пневмония? Как?! Сколько времени? Это… это не навредит ему еще больше? Отложится операция?

– Операция по трансплантации откладывается, – твердо сказал Константин. – Проводить такую сложную процедуру на фоне острой инфекции и дыхательной недостаточности — невозможно. Сейчас наша задача — вылечить пневмонию, стабилизировать все жизненные показатели. Только после полного выздоровления и восстановления сил можно будет вернуться к вопросу о пересадке.

– Сколько ждать? – выдохнул Лев, и его голос прозвучал чужим.

– Минимум две-три недели, если терапия будет эффективной. Возможно, больше. В ближайшие недели, Лев Викторович, ваша задача — пройти оставшиеся плановые обследования и, что критически важно, придерживаться максимально здорового образа жизни. Никакого алкоголя, стрессов, инфекций. Ваше тело должно быть в идеальной форме.

Льва передернуло на последней фразе. Отныне его тело не принадлежало ему. Внезапно ему захотелось выпить. Назло. Чтобы испортить этот "идеальный актив". Чтобы иметь хоть какую-то власть над ним.

Аня задавала еще вопросы, голос её дрожал, но Лев уже не слышал. Он встал, сказал Константину что-то невнятное и вышел из кабинета. Он не мог больше находиться в этих стенах, где воздух был пропитан безнадегой и медицинским фатализмом.

На улице его накрыло прострацией. Две-три недели – не освобождение, а лишь отсрочка приговора. Его тело получило временную индульгенцию, но ярлык "идеального донора" с него уже не снять. Он шел домой, не видя дороги, и его пальцы сами набрали номер Сони.

Она ответила не сразу. И когда её голос, холодный и отстраненный, раздался в трубке, Лев, не здороваясь, выпалил:

– Анализы идеальные. Я подхожу. Но у него пневмония. Операцию отложили.

В трубке повисла пауза.

– И что ты собираешься делать? Ждать? – спросила Соня.

– Не знаю. Мне сказали "вести здоровый образ жизни". Беречь себя.

Он услышал её короткий, беззвучный смешок.

– Поздравляю. Теперь ты инкубатор. Ценный биоматериал. – Её голос стал резким, как лезвие. – Слушай меня, Лев. Если ты сделаешь эту операцию — ты умрешь там, в своем болоте. Ментально, профессионально, а может, и физически, если что-то пойдет не так. Я тебя хоронить не поеду. Не физически — на это есть ритуальщики. А все, что мы строили. Я вычеркну тебя из своего проекта. Навсегда.

Что-то в нем ёкнуло от её леденящего цинизма. Но теперь, после всего, это не задело, а, наоборот, разозлило.

– А что ты уже делаешь, Сонь? – спросил он с внезапной горечью. – Я слышал, ты вовсю продвигаешь мои идеи. Но уже без моего имени. "На всякий случай", да?

На другом конце провода воцарилась тишина, но не смущенная, а скорее, оценивающая.

– А как ты хотел, котенок? – наконец сказала она, и в её голосе не было ни капли раскаяния. – Бизнес не терпит эмоций. Ты стал ненадежным активом. Я диверсифицирую риски и зарабатываю деньги. На том, что еще можно заработать. Пока ты носишься там со своим донорством и семейными драмами, мир не стоит на месте. Решай. Или ты с нами, или ты — с ними. В их болоте. С их болезнями и вечными проблемами.

Она положила трубку. Лев стоял посреди улицы, сжимая в руке телефон, и его трясло от ярости. Ярости на её бесчеловечную логику, на собственную беспомощность, на всю эту ситуацию. Он швырнул телефон в карман и почти побежал домой, в свою временную, душную клетку.

Дома он застал Аню. Она сидела на кухне, уткнувшись лицом в скрещенные на столе руки. Её плечи тихо вздрагивали. Плакала. Не истерически, а тихо, по-детски безнадежно. Плакала от страха за отца, от усталости, от всей этой нескончаемой черной полосы.