Волков: Мой худший страх

Глава 31.

Кран сдался не под напором мужской силы, а под терпеливым, методичным следованием инструкциям. Вероника, стоя рядом с тряпкой в руках, руководила процессом как опытный сержант, чьи солдаты — гаечные ключи и резиновые прокладки. Лев, впервые в жизни державший разводной ключ не для фотосессии, ощущал странное удовлетворение от простой физической задачи.

Здесь был четкий алгоритм: ослабить гайку, вытащить изношенное кольцо, вставить новое. Никаких двусмысленностей, как в телевизионных сценариях, где сегодняшняя правда завтра становилась неудобной. Итог был измерим: либо вода течет, либо нет.

— Кажется, получилось, — сказал он, откручивая последнюю гайку.

Палец содрал кожу о ржавый металл, выступила капля крови. Мелочь, но боль была конкретной, почти приятной в своей простоте.

— Дайте, я обработаю, — Вероника сразу протянула руку.

Ее движения были автоматическими: вата, зеленка из домашней аптечки. Она касалась его руки профессионально, без смущения.

— В больнице такими царапинами даже не занимаются, у нас там пострашнее бывает.

— Знаю, — пробормотал Лев.

Он знал теперь не понаслышке. Запах зеленки смешивался с запахом ее волос — дешевый яблочный шампунь и больничное мыло. Простой, бедный и безумно честный запах.

На кухне заваренный чай "со слоном" из алюминиевого чайника пах не кофе из итальянской кофемашины, а пылью с полок и старой заваркой. Вероника поставила на стол тарелку с покупным печеньем "Юбилейное" — яркая упаковка кричала о празднике, которого не было.

— Спасибо, — сказала она, разливая чай.

Ее пальцы, обычно такие уверенные в процедурной, слегка дрожали.

— Я бы, наверное, неделю мучилась. Сантехника вызывать… дорого.

— Не за что, — Лев отломил кусок печенья.

Оно было ватным, слишком сладким, с привкусом дешевого маргарина. Пища его детства. Он поморщился.

— Это… не очень.

Вероника вдруг смущенно улыбнулась, и ее лицо преобразилось. Стало моложе, почти девичьим.

— Вы знаете, — она опустила глаза в стакан, — мы с подругой иногда печем… простое овсяное, с корицей… оно было гораздо вкуснее. Рецепт от ее бабушки Серафимы. Она говорит, корица для духа, а овсянка — для сил.

Лев представил эту картину. Мир, параллельный его миру ночных клубов и фуршетов. Мир маленьких, украденных у суровой реальности радостей.

— Может, повторим? — предложил он, и его собственный голос прозвучал непривычно мягко.

Она покраснела, словно он предложил нечто запретное. Ее пальцы теребили край салфетки.

— Я… завтра у меня ночная смена. Выхожу в шесть. Так что днем я свободна. Если… если вам не сложно. И если Ане не нужно будет помочь.

Фраза про ее сестру, сказанная так естественно, тронула его сильнее, чем любое признание. В ее картине мира он уже не был чужаком, приехавшим по вызову. Он был частью общего быта, где у каждого есть обязанности.

— Мне не сложно, — ответил он, и это была правда. — В полдень? Я зайду. Принесу… ингредиенты. Мед, овсянку. Корицу, наверное, тоже.

— Мед у нас есть, — она кивнула на шкафчик. — Липовый, с рынка. А овсянку… да, принесите.

Еще полчаса они говорили. Не о главном. О том, что автобус номер пять теперь ходит реже, и Веронике приходится выходить раньше. О новом рентген-аппарате в больнице, который все время ломается. О соседском коте, который повадился спать под ее окном. Лев слушал, и этот бытовой поток успокаивал его. Здесь не нужно было быть остроумным, пробивным, перспективным.

Провожая его, они замерли в тесной прихожей. Пространства было так мало, что он чувствовал тепло ее тела.

— До завтра, тогда, — сказала Вероника, пряча руки в карманы своего выцветшего домашнего халата.

В этом жесте была какая-то трогательная незащищенность.

— До завтра, — Лев кивнул.

Его рука сама потянулась, будто для прощального рукопожатия, но он сдержался. Это было бы нелепо, как деловая встреча. Вместо этого он просто сказал:

— Спасибо за сегодняшний день.

Он вышел на улицу. Воздух пах дымом из печных труб окраинных домов и прелой листвой. Лев шел медленно, и внутри него происходила странная работа. Мысли, обычно мечущиеся между проектами, амбициями, страхами, утихли. Осталось одно простое знание: завтра в полдень он придет сюда с пачкой овсянки. И это было важно. Важнее, чем возможный звонок от Сони или сводка рейтингов.

Дома свет в гостиной горел неярко. Аня сидела на диване, закутанная в байковое одеяло с вылинявшими зайцами. Лицо было не просто уставшим — серым, землистым. Она кашляла — коротко, надрывно, зажимая рот кулаком.

— Ты себя в космос готовишь? — хрипло пошутила она, увидев его. — Или на свидание ходил? От тебя пахнет зеленкой и… пирогами.

— Кран чинил, — коротко ответил Лев, скидывая куртку. — А ты что дома? Должна быть на заводе.

— Была, — Аня чихнула три раза подряд. — Чихнула на весь цех. Борисыч, наш начальник, смотрел на меня, будто я тифозную вошь принесла. Сказал: "Волкова, ты у меня или до конца смены не чихаешь, или идешь домой. Выбирай". Я попыталась не чихать. Не получилось. Он махнул рукой: "Вали. Один больной работник мне дороже обойдется, чем простой конвейера".

Она говорила без обычной едкости. Просто констатировала факт, как погоду. В ее глазах не было огня борьбы, только усталая покорность биологическому процессу. Лев посмотрел на нее — на эту свою сестру, которая в пятнадцать лет оттаскивала пьяного отца от подъезда, а в двадцать управлялась с капельницами, долгами и ночными сменами. Сейчас она выглядела просто больной девочкой. Хрупкой. Человечной.

— Значит, отдыхать, — сказал он не приказом, а констатацией. — Чай с медом хочешь?

Аня кивнула, без слов. Лев прошел на кухню. Действовал методично, как его только что учили: чайник, заварка, найденная в глубине шкафа банка с засахаренным медом. Он помешал ложечкой, пытаясь растопить густую массу. Руки помнили другие движения — встряхивание коктейля, подписание бумаг. Сейчас они делали что-то простое и нужное.