Волков: Мой худший страх

Глава 32.

Утро Льва началось с хриплого кашля в соседней комнате. Аня, с температурой, отказывалась от еды и врача.

— Отлежусь, — бубнила она в подушку.

В ее голосе была та же покорность болезни, с которой она принимала все удары судьбы. Лев чувствовал себя беспомощно. Он не умел быть нянькой. Его мир состоял из договоров и аргументов, а не из градусников и куриного бульона. Он заварил ей еще чаю, беззвучно положил на тумбочку деньги "на лекарства" и вышел, оставив дверь в ее комнату приоткрытой.

Лев шел к больнице, и внутри него боролись два чувства. Одно — острое, щемящее желание увидеть Веронику. Увидеть ее спокойные руки, услышать ее негромкий голос, который, казалось, рассеивал любой мрак. Другое — тяжелый, липкий долг, который висел в седьмой палате, как неразрешенный аккорд.

Он зашел в больницу, минуя пост. В палате было тихо. Отец лежал на спине, глаза закрыты. Дышал он странно — не хрипло, как раньше, а поверхностно, часто, будто спеша. Капельница мерно капала.

Лев постоял у кровати. Желтое, высохшее лицо, в котором уже почти не оставалось ничего от Виктора Петровича Волкова. Не было ненависти. Не было даже жалости. Была пустота. И где-то на дне этой пустоты — смутное, неоформленное чувство, которое можно было бы назвать отцовской тоской, если бы он знал, как она выглядит.

"Я пытаюсь, — мысленно сказал он этому безразличному лицу. — Не знаю, зачем. Но пытаюсь".

Он развернулся и вышел. Не к выходу. К кабинету главврача. Дорога была ему знакома. За дверью кабинета главврача он застал усталого мужчину. Тот читал какую-то кипу бумаг.

— Входите, — сказал Николай Семенович, не поднимая головы. — Волков? Как отец?

— Стабильно, — соврал Лев.

Он подошел к столу. В кармане его куртки лежал толстый, заранее подготовленный конверт.

— Спасибо вам за заботу, — начал Лев, нащупывая слова.

И все-таки, не умел он давать взятки. В его мире все покупалось иначе — через ланчи, взаимные услуги, включение в проекты. Здесь нужна была грубая, наличная материя.

— Я помню наш последний разговор. И я сдал анализы, но… Я хотел бы… чтобы у отца было самое лучшее. Все лекарства, все процедуры.

Он положил конверт на край стола, поверх бумаг. Баранцев наконец поднял на него взгляд. Не на конверт, а прямо в лицо. Его взгляд был усталым и проницательным.

— Самое лучшее уже делается, молодой человек, — сказал он тихо. — В рамках наших возможностей.

— Я понимаю, — Лев почувствовал, как краснеет.

Он чувствовал себя мальчишкой, подкупающим учителя.

— Но… есть же частные клиники в области? Связи? Может, поискать другого донора? Платное объявление, что угодно. Я слышал, бывают доноры из… других регионов.

Он не договорил, но смысл висел в воздухе: купить чужую печень. Николай Семенович долго смотрел на него. Потом его взгляд скользнул по конверту. Не было жадности. Была лишь глубокая, профессиональная усталость и что-то вроде горького понимания.

— Вы думаете, мы не ищем? — спросил врач. Его голос стал еще тише. — Каждый день сверяем списки. Обзваниваем коллег. Шанс найти посмертного донора с идеальной совместимостью для вашего отца — один на сотни тысяч. А живого, согласного на такое…, — Он покачал головой. — Это не телевизор, молодой человек. Это реальность. Деньги решают многое, но не все. Иногда они только подчеркивают наше бессилие.

Он вздохнул и все-таки взял конверт. Сунул его не в ящик стола, а в портфель, стоящий на полу.

— Я положу их в фонд отделения. На паллиативные препараты, на одноразовые шприцы получше. И продолжу расспрашивать. Но не обнадеживайтесь.

Это было поражение, но принятое без унижения. Лев кивнул, не в силах вымолвить слова. В этот раз вышло лучше, чем в прошлый. Он вышел из кабинета, и его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Чувство грязи не отпускало, но теперь к нему примешивалось странное уважение к этому уставшему человеку, который взял деньги, не обещая чуда.

Мысль о Веронике стала единственным светлым пятном. Он почти побежал из больницы, глотнув морозного воздуха как противоядия. Остановился у первого же магазина "Продукты" с выцветшей вывеской. Купил все, что показалось ему "ингредиентами для счастья": дорогие конфеты, банку меда в форме медвежонка, плавленый сыр, импортную овсянку и сливочное масло.

Сахарозаменители идеальной жизни из глянцевого журнала, доставленные в мир, где счастье измерялось отсутствием скандала и наличием теплых носков.

Вероника открыла дверь. На ней был тот же домашний халат, волосы собраны в небрежный пучок, на щеках — два розовых пятнышка, будто она только что умывалась ледяной водой.

— Лев… здравствуйте, — она чуть смутилась. — Я только с ночной, еще не отошла.

— Я принес, — он показал пакет. — Как договаривались.

Она заглянула внутрь и рассмеялась. Смех ее был легким, чуть хрипловатым от усталости, и от него в тесной прихожей стало светлее.

— Ой, да зачем же столько! Мы же вчера еще не все съели! Мама вчера вечером глазам не верила, спрашивала, не краду ли я продукты из больничной столовой.

Она пропустила его внутрь. На кухне пахло вчерашним чаем и чистотой. Лев стал выкладывать покупки на стол, и они казались тут чужими, слишком яркими, как и он сам.

— Давайте печь, — сказала Вероника, будто объявляя начало важного, почти сакрального действа. — Только сначала мне переодеться надо, в больничном негоже.

Пока она уходила, Лев остался один на кухне. Он осмотрелся. Все было скромно, но безукоризненно чисто. На подоконнике — герань в горшке с трещиной, заклеенной скотчем.

Вероника вернулась в простых спортивных штанах и большой футболке. Без халата она казалась еще моложе, почти подростком. Они начали.

Вероника была капитаном, отдавая четкие, спокойные команды: "Муку нужно просеять", "Масло достаньте из холодильника заранее, оно должно быть мягким". Лев слушался, чувствуя себя учеником, и в этой роли было необычайно спокойно.