Волков: Мой худший страх

Глава 33.

Запах корицы, теплый и обволакивающий, в одно мгновение стал ледяной петлей. Щелчок ключа в замке прозвучал для Вероники как выстрел. Ее сердце, еще минуту назад легкое и полное смеха, оборвалось и упало куда-то в желудок.

Преступление заключалось не в присутствии мужчины в доме и не в совместной готовке. Оно было в ее собственном расслабленном лице, в беззаботном смехе, в муке на кончике носа. Она позволила себе забыть, кто она здесь: не просто девушка, а дочь Ольги Николаевны Смирновой.

Мать застыла в дверном проеме, не переступая порог. Это был ее коронный прием — занимать позицию на границе контролируемого пространства.

— Вероника? — голос матери был ровным, без интонаций. Именно так она говорила с самыми трудными учениками. — Я не знала, что у нас… гости.

Она сделала почти незаметное ударение на слове "гости", наполнив его смыслом "незваный, временный элемент". Лев замер, и Вероника увидела, как по его лицу пробежала тень напряжения. Но он быстро собрался. Та самая уверенная, слегка отстраненная улыбка, которую она видела у двери больницы, наползла на его черты. Маска включилась.

— Здравствуйте, Ольга Николаевна, — он сделал шаг вперед, протянув руку. Жест был отработанным, но здесь, среди кухонной утвари, выглядел чужеродно. — Лев Волков. Мы с Вероникой… чинили кран. И заодно решили испечь печенье.

Он пытался снизить градус, сделать ситуацию легкой и бытовой. Мать медленно сняла перчатки, положила портфель. Ее пальцы коснулись его ладони на секунду — сухое, прохладное прикосновение.

— Волков… — проговорила она, словно сверяясь с картотекой в голове. — Ах, да. Сын пациента. Очень мило с вашей стороны помогать по хозяйству.

Она прошла мимо них к раковине, вымыла руки с мылом, вытерла насухо. Каждое движение — часть неизменного ритуала. Затем обернулась, прислонилась к краю стола, скрестив руки на груди. Поза педагога перед нерадивым классом.

— Печенье пахнет славно. Вы, Лев, видимо, человек с широкими интересами. Кроме кулинарии, чем увлекаетесь? Литературой, например?

Воздух на кухне стал густым и тяжелым. Вероника видела, как в глазах Льва мелькнула паника. Он искал не искренний, а правильный ответ, тот, что ожидают в хорошем обществе. Но "хорошее общество" ее матери жило по законам школьной программы и университетских семинаров, а не московских светских раутов.

— Литературу люблю, конечно, — начал он, и его голос, обычно такой уверенный по телевизору, прозвучал несколько натужно. — Но работа, телевидение… времени на серьезное чтение не всегда хватает. Больше документалистика, современная публицистика.

— Понятно, — Ольга Николаевна кивнула, и в этом кивке не было понимания, была констатация несоответствия. — А из классиков что близко? Допустим, Чехов. Как вам его "Дама с собачкой"? История о пробуждении души или о безволии и слабости?

Лев замер. Он перевел взгляд на Веронику, будто ища спасения. Она не могла помочь, она сама окаменела, чувствуя, как под ногами рушится хрупкий мостик того простого счастья, что было здесь минуту назад. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла напряженной.

— Знаете, Ольга Николаевна, в нашем шоу мы чаще говорим о более… актуальных конфликтах. Поколенческих. "Отцы и дети", в общем смысле.

— Ах, "Отцы и дети", — мать снова кивнула, будто вспомнила что-то второстепенное. — Тургенев. Нигилист Базаров. Интересно, а что, по-вашему, является корнем его конфликта с отцом и с самим собой? Неприятие романтизма или боязнь собственной чувственности? Его отрицание искусства — это позиция или симптом?

Она вела его по минному полю литературы и философии. Он спотыкался. Говорил общими, гладкими фразами, которые звучали пусто в этой тесной кухне. Он назвал Блока "великим поэтом", но не смог прочитать на память ни строчки. Сказал, что ценит Достоевского за "глубину", но на вопрос о двойниках Раскольникова только развел руками.

Вероника смотрела на него и мучилась. Она видела, как под блестящим лаком его уверенности проступает нечто другое — не глупость, а какая-то страшная, натренированная поверхностность. Человек, привыкший говорить так, чтобы нравиться, а не думать. Чтобы продавать, а не чувствовать. Ее мать, казалось, не злилась. Она была холодно-заинтересована, как ученый, изучающий неопасный, но ущербный экземпляр.

И чем дольше длился этот безжалостный допрос, тем больше в Веронике боролись два чувства. Первое — жгучий стыд и желание провалиться сквозь землю. Второе — острая, почти болезненная жалость ко Льву. Потому что под трескающейся маской "столичной звезды" она вдруг ясно увидела того самого потерянного человека из больничного коридора. Того, кто боялся зайти в палату к отцу. Он был уязвим. И от этого он становился для нее более дорогим.

— Ну что ж, — наконец произнесла Ольга Николаевна, словно закрывая тему. — Культурный багаж, конечно, у каждого свой. Вероника, ты, я смотрю, печенье уже подрумянилось. Выключи духовку, не дай ему сгореть. Электричество тоже не бесплатное.

Это было унизительное снижение темы до бытового уровня. Лев понял это. Его лицо слегка побледнело. Он кивнул, больше не пытаясь улыбаться.

— Мне, пожалуй, пора. Отец в больнице, сестра дома одна, нездорова, — его отговорка прозвучала искренне и потому особенно горько.

— Конечно, не смею задерживать, — мать сделала легкий, вежливый жест в сторону прихожей. — Спасибо за помощь с краном. И за… культурный обмен.

Вероника молча проводила его до двери. В прихожей, скрытые от матери углом, они стояли секунду, не глядя друг на друга.

— Извини, — прошептал он, не глядя на нее. — Я, наверное, выглядел как полный идиот.

— Нет, — выдохнула она. И это была правда. Он выглядел не как идиот, а как человек, которого поймали на чужой территории без знания местного языка. — Это просто… мама.

Он кивнул, все еще не поднимая глаз. Потом резко, почти порывисто надел куртку.

— До завтра? — спросил он уже у двери, и в его голосе прозвучала не уверенность, а сомнение, почти просьба.