Волков: Мой худший страх

Глава 34.

Запах корицы и подрумянившегося теста теперь казался приторным, почти удушающим. Он был свидетелем её маленького предательства. Не предательства в большом смысле, а в мамином – предательства порядка, дисциплины, правильного жизненного сценария. Она позволила чужому, непроверенному мужчине вломиться в их отлаженную, аскетичную вселенную и устроить там хаос из смеха, импортной овсянки и неправильных ответов на вопросы о литературе.

Собравшись с духом, она вернулась на кухню. Мать не двигалась с места. Она стояла у стола, выключив духовку, и наблюдала, как через стеклянную дверцу печенье медленно остывает, теряя свой заманчивый румянец. Её поза была прямой, руки всё так же скрещены на груди. Она не смотрела на дочь.

– Духовку можно было выключить на пять минут раньше, – произнесла Ольга Николаевна ровным, методичным голосом, глядя на противень. – Экономия ресурсов начинается с мелочей. Особенно когда в доме появляются дополнительные, незапланированные расходы.

Её взгляд скользнул по ярким упаковкам на столе.

Вероника молча принялась убираться. Каждое движение было чётким, почти автоматическим, возвращением в привычную колею. Действуя, она чувствовала себя немного защищённой. Пока руки заняты делом, можно не встречаться с материнским взглядом.

– Кран, говоришь, чинил? – мать наконец оторвалась от созерцания печенья. – Удивительно. По виду он не из тех, кто умеет держать в руках что-то тяжелее микрофона или столового прибора.

– Он справился, – тихо сказала Вероника, продолжая вытирать стол. – Всё работает.

– Работает, – повторила мать, и в её голосе зазвучала та самая, леденящая аналитичность, с которой она разбирала неудачные сочинения. – Временно. Как и всё, что делается наскоро, без фундаментальных знаний. Давай разберём ситуацию по пунктам, Вероника. Пункт первый: кто он?

Вероника вздрогнула. Она знала этот тон. Тон педагогического совета, на котором решалась судьба очередного трудного подростка.

– Лев Волков. Сын пациента, – пробормотала она, повторяя мамину же классификацию.

– Сын пациента с терминальной стадией цирроза, – уточнила Ольга Николаевна, словно внося в протокол важную поправку. – Алкоголика, если быть точной. Семейный анамнез, как говорят в твоей сфере, отягощён. Пункт второй: откуда он?

– Из Москвы.

– Из Москвы, – мать кивнула, как будто этот факт всё объяснял. – Приехал, судя по всему, не от хорошей жизни. Не на каникулы. Значит, проблемы. Либо с работой, либо с законом, либо, что более вероятно, с той самой семьёй, которую он бросил и к которой теперь вынужден вернуться.

– Нет, он приехал помочь!

Мама проигнорировала: – Пункт третий: чем занимается?

– Он… на телевидении. Ведущий.

Ольга Николаевна позволила себе едва заметную, холодную улыбку.

– Ведущий. Человек, который зарабатывает на жизнь тем, что говорит красивые, ни к чему не обязывающие слова. Как мы только что имели возможность убедиться, за пределами заученных сценариев его словарный запас и глубина суждений оставляют желать лучшего. Он – пустышка, Вероника. Красивая, глянцевая упаковка, внутри которой нет содержания.

– Мама, это несправедливо! – вырвалось у Вероники, и она сама удивилась горячности своего тона. – Ты его не знаешь! Ты видела его пять минут!

– Пяти минут вполне достаточно, чтобы оценить культурный слой человека, – парировала мать, не повышая голоса. – А его культурный слой, если он вообще существует, стремится к нулю. Он не читал, не думал, не страдал над книгами. Он потребляет готовые смыслы и перепродаёт их в более яркой обёртке. Это не человек мысли, это – транслятор. И, что самое опасное, он в этом уверен. Он уверен, что его гладкие общие фразы – это и есть культура. Это страшнее простого невежества.

Вероника молчала, сжимая в руке мокрую тряпку. Каждое слово матери било точно в цель, в её собственные, тщательно скрываемые сомнения. Она и сама заметила эту пустоту за красивой оболочкой. Но там было и другое. Боль. Растерянность. Та самая искренность, с которой он смотрел на неё в больничном коридоре.

– Он не плохой, – тихо сказала она, уже без вызова, почти умоляюще. – Ему тяжело. Отец умирает. Он… пытается что-то исправить.

– Ищет отдушину, – безжалостно резюмировала Ольга Николаевна. – И нашёл её в виде наивной, доброй девушки, которая готова поверить в его тяжёлую судьбу и попытку исправиться. Классический сценарий. Он не пытается исправить что-то там, в своей московской жизни. Он пытается забыться. А ты для него – кусок тихой, провинциальной наивности, который можно пожевать, чтобы отвлечься от горечи.

– Это неправда! – голос Вероники дрогнул. – Он… он с сестрой своей налаживает отношения. Помогает. Он купил продукты, он…

– Купил продукты, – перебила мать, и её голос впервые за вечер зазвенел холодной сталью. – Да, купил. Потому что у него есть то, чего нет у нас с тобой, – свободные деньги. Деньги, которые он, судя по всему, зарабатывает, не пачкая рук. Это не помощь, Вероника. Это подачка. Это способ купить себе хорошее настроение, чувство собственной значимости и, возможно, твою симпатию. Самый дешёвый из возможных способов.

Вероника отвернулась, чтобы мать не увидела внезапно навернувшихся на глаза слёз. Она чувствовала, как под её ногами рушится хрупкий, только что отстроенный мостик. Мать методично, как скальпелем, вскрывала каждый её аргумент, обнажая под ним неприглядную, циничную логику взрослого мира.

– Ты мне не веришь, – прошептала она в стол, заваленный крошками. – Ты не веришь, что я могу отличить хорошего человека от плохого.

– Я верю, что ты хочешь видеть хорошее, – поправила её Ольга Николаевна, и в её голосе вдруг прорвалась усталость, глубоко запрятанная, но знакомая Веронике с детства. – Ты всегда хотела. В каждой двоечнице видела запутавшуюся девочку. В каждой грубой пациентке – испуганную женщину. Это твоя сила, Вероника. И твоя главная слабость. Ты не хочешь видеть грязь на дне. А она там всегда есть.