Волков: Мой худший страх

Глава 35.

Утро началось с хриплого, надрывного кашля за тонкой стеной. Лев открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, слушая этот звук. Он был беспомощным, животным, лишённым всякой позы. Таким же, как дыхание отца в седьмой палате, только здесь, в его доме. В его ответственности.

Он встал, натянул спортивные штаны и вышел. Аня сидела на краю своей раскладушки в гостиной, сгорбившись, трясясь в очередном приступе. Её лицо было серым, на лбу выступил липкий пот.

– Что с тобой? – его голос прозвучал резче, чем он хотел. В нём прорвалась та самая беспомощная злость, которую он чувствовал в больнице.

– Ничего, – она отмахнулась, не глядя, и тут же снова закашлялась. – Просто… проснулась.

Лев молча прошёл на кухню. Его утренний ритуал в Москве состоял из проверки почты, холодного душа и смузи. Здесь не было ни того, ни другого, ни третьего. Он стоял перед пустой плитой, чувствуя себя идиотом. "Чай с мёдом", – вспомнил он совет Вероники. Простой, как мир.

В московской квартире Сони мёд был в дизайнерской банке от какого-то эко-бренда, с этикеткой на английском. Здесь Лев нашел банку с сушёными цветами и листьями. Лев открыл её и вдохнул. Запах ударил в память с такой силой, что у него на мгновение потемнело в глазах. Не просто травы. Запах детства. Запах маминых рук, когда она подносила к его лицу кружку с паром, говоря: "Пей, сынок, пропотеешь – и всё пройдёт". Запах безопасности, которой больше не существовало.

Он не знал, липа это или что-то ещё. Он отсыпал немного в чашку, сверху добавил мед и залил кипятком. Помешал. Мёд неохотно таял, оседая густым сиропом на дне.

Он принёс чашку Ане. Она взяла её обеими руками, будто боясь уронить, и сделала маленький глоток.

– Спасибо, – прохрипела она, не глядя на него.

Он кивнул и отступил, дав ей пространство. Через полчаса она снова уснула, её дыхание стало чуть ровнее. Больничный, который она в итоге взяла, висел в воздухе тяжёлым облаком неизвестности: сколько он продлится, не уволят ли её с завода. Лев отогнал эти мысли. Он не мог решить проблему с начальником цеха. Но он мог сделать что-то здесь.

Он начал убираться. Под диваном он нашёл свою старую школьную линейцу. В углу шкафа – потрёпанную тетрадку с детскими рисунками танков. Каждый предмет был укором и вопросом.

В ванной он решил протереть плитку. Дом был старым, ремонт – ещё советским, сделанным наспех, "чтобы было". Губка зацепилась за край кафелины у раковины, и та с лёгким, предательским щелчком откололась и упала в раковину, разломившись пополам. Лев замер, держа в руке отпавший кусок с ржавым крестиком с обратной стороны. Он попытался приставить его на место – он болтался, обнажая чёрную, сырую штукатурку. Идиот. Не умеет даже протереть. Он осторожно положил осколки на полку, как улики преступления, и вышел, решив больше не трогать стену.

В коридоре он вымыл пол. Не шваброй – ее не нашел, а тряпкой, на корточках, как когда-то в детстве, когда мама заставляла. Он старательно выжал тряпку, но старый линолеум, встал волной, когда по нему прошлась влага. Ещё одна неудача. Ещё одно доказательство его непригодности к этой простой, земной жизни.

Он распахнул все окна, несмотря на холод. В квартиру ворвался морозный, колкий воздух, сметая затхлый запах лекарств, немытой посуды и старой безнадёги. Он стоял посередине гостиной, глядя, как ветер колышет занавески, и чувствовал странное удовлетворение. Пусть он всё сломал и испортил. Но теперь здесь пахло движением. Пахло жизнью, пусть и неумелой.

К вечеру он решился на подвиг – приготовить ужин. Аня спала, и её нужно было чем-то покормить, кроме чая. В холодильнике нашлись яйца, лук, несколько помидоров со сморщенной кожурой. Яичница. Что может быть проще?

Он разогрел сковороду слишком сильно, масла налил слишком много, разбил яйца. Белки моментально схватились по краям, пузырясь и покрываясь коричневой каймой, в то время как желтки оставались жидкими. Лук, который он решил добавить для сытности, не обжарился, а пригорел, наполнив кухню едким дымом. Лев лихорадочно мешал эту массу, но она лишь прилипала ко дну. В итоге он вывалил на тарелку нечто бесформенное, местами чёрное, местами жидкое. Проба на вкус вызвала гримасу. Это было несъедобно.

Он выбросил это в мусорное ведро, чувствуя жгучий стыд. Он, Лев Волков, который мастерски вёл переговоры, не мог сделать простую яичницу. Он стоял над раковиной, отмывая пригоревшую сковороду, и его охватило глухое, бессильное отчаяние. Он был бесполезен. Ни там, в мире больших денег и слов, ни здесь, в мире плиток и яиц.

Чтобы заглушить это чувство, он взял с полки первую попавшуюся книгу. Это оказался старый томик Джека Лондона, "Мартин Иден", потрёпанный, с пожелтевшими страницами. Он сел в кресло, открыл… и не прочитал ни строчки. Буквы плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Его мозг, отвыкший от тишины и неподвижности, продолжал метаться, но уже по другому кругу.

Он думал не о работе. Мысль о Соне, о проекте, о проваленной встрече с инвесторами вызывала лишь глухое раздражение и желание выключить телефон, что он, в принципе, и сделал. Он думал о ней. О Веронике.

Вспоминал не её слова, а детали. Как она покусывала нижнюю губу, концентрируясь, когда объясняла про кран. Как свет из окна падал на её светлые волосы, когда она месила тесто, и они казались не просто русыми, а тёплыми, как мёд. Как она смеялась – негромко, будто боялась спугнуть собственный смех. Её запах был честнее всех парфюмов Сони.

Он думал о её матери. О том безжалостном, холодном экзамене, который он завалил. Тогда, на кухне, это было унижением. Сейчас, в тишине вечера, это было… отрезвлением. Она, эта строгая женщина, видела его насквозь. Видела ту самую пустоту, которую он тщательно камуфлировал успехом.

И она не испугалась этой пустоты, не стала её использовать. Она просто её констатировала, как врач констатирует отсутствие рефлекса. Это было беспощадно и… чисто. В мире, где все что-то от него хотели – денег, славы, части печени, возвращения в проект, эта женщина не хотела ничего, кроме того, чтобы он держался подальше от её дочери. В своей неприкрытой враждебности она была странным образом честна.