Волков: Мой худший страх

Глава 36.

Сегодня её звонок застал его за протиранием пыли с телевизора – занятием настолько чуждым, что оно казалось сном. Голос в трубке был тихим, но твёрдым, без намёка на вчерашнее смущение.

– Алло, Лев? Это Вероника. Вы… сегодня свободны? Может, погуляем? Я не хотела бы… дома.

Последняя фраза сказала всё. Она не хотела повторения вчерашнего допроса. Она выбирала нейтральную территорию. Лев почувствовал странный прилив радости – не триумфальной, а облегчённой. Она не отменила. Не испугалась материнского приговора.

– Да, конечно, – ответил он, стараясь, чтобы голос не выдал этого облегчения. – Я сейчас.

Он бросил тряпку, оставив половину экрана чистой, половину – пыльной. Наспех умылся, сменил футболку. В зеркале мелькнуло его отражение – не телевизионное, а какое-то размытое, неотчётливое. Человек в переходном состоянии.

Он ждал её у подъезда. Воздух был густым и тёплым, пах нагретым асфальтом, пыльцой с тополей и далёким дымом шашлыков. Она вышла не в больничном и не в домашнем, а в простом ситцевом платье в мелкий цветочек. Волосы были собраны в небрежный, но милый пучок, от которого отбивались светлые пряди. Она улыбнулась ему, и эта улыбка была другой – не смущённой, как вчера на кухне, и не профессионально-сдержанной, как в больнице. Она была открытой. Рискованной.

– Пойдём в парк? – предложила она. – Там сейчас хорошо, прохладно.

В этот летний день парк был полон жизни, которую Лев разучился замечать. Молодые матери катили коляски по выжженным дорожкам, стараясь держаться в редкой тени. Дети визжали на ржавых качелях и лезли на горку, раскалённую на солнце. Пенсионеры играли в шахматы на скамейках, прикрытых газетами от птичьего помёта. Мир не был ярким и глянцевым. Он был выцветшим, потрёпанным, но на удивление шумным и живым.

Они шли по аллее, и Лев чувствовал себя первооткрывателем. Вероника показывала ему "достопримечательности": старую липу, под которой, по её словам, целовались все выпускники школы; полуразрушенную ротонду, где когда-то играл духовой оркестр; ларёк с мороженым "Лакомка", которое и в её детстве было таким же, с ванильным вкусом бумажной упаковки.

Вероника говорила, и он слушал. Её истории были осязаемыми. О том, как она разбила коленку на этой асфальтовой дорожке в семь лет. Как первый раз попробовала тут шашлык на выпускном – и его показалось мало. Как зимой они с подружками заливали здесь каток. Её прошлое было не абстрактным фоном, а плотью этого места, его деревьями и трещинами на асфальте.

И он, к своему удивлению, начал рассказывать в ответ. Не о Москве. О своём детстве здесь же, в этом городе. О том, как дрался на этой же аллее с соседским мальчишкой из-за футбольного мяча. Как боялся тёмного переулка на окраине парка. Его воспоминания были тусклее, горьковатей, но они были. И проговаривая их вслух в этом летнем воздухе, он будто стряхивал с них слой пыли и морока.

Они сидели на старой деревянной скамейке, греясь на солнце, и он поймал себя на мысли, что не смотрит на часы. Не думает, что сказать дальше. Просто существует. Здесь. С ней.

– Проводить? – спросил он, когда солнце начало клониться к вечеру, отбрасывая длинные тени.

– Только длинной дорогой, – улыбнулась она. – Через рынок. Там вечером интересно.

Они свернули с тихих улиц на площадь перед крытым рынком. Вечерняя прохлада ещё не наступила, и воздух здесь был густым, многослойным. Пахло спелыми ягодами с близлежащих садовых участков, пылью, горячим маслом от чебуречной и чем-то сладковато-приторным – то ли ванилью, то ли дешёвым одеколоном.

Вероника шла чуть впереди, её платье колыхалось от лёгкого движения. И вот она замедлила шаг. Они проходили мимо ряда, где торговали всем подряд: носками, дешёвой бижутерией, компакт-дисками и кассетами. Её взгляд прилип к прилавку, заваленному пластиковыми коробочками.

Она остановилась. Не чтобы что-то купить. Чтобы посмотреть. Её пальцы, обычно такие уверенные и точные, осторожно, почти благоговейно, коснулись края коробки с кривой надписью фломастером: "Love Songs. 80s". Потом другой – "Foreign Mix. Best of". На некоторых были просто номера: "№7", "№12". Скорее всего, это были сборники, записанные кем-то с радио на дешёвых бобинах.

Лев наблюдал за ней. В её глазах не было жадности или зависти. Было чистое, ненасытное любопытство. Благоговение перед целой вселенной звуков, историй и чувств, заключённых в этих хлипких пластиковых коробочках. Она смотрела на них так, как монах в Средневековье мог бы смотреть на редкую рукопись – как на окно в другой, огромный и недоступный мир. Её губы шевельнулись, будто она читала названия невидимых треков.

Он знал этот мир. Он жил в нём. У него был iPod, набитый лицензионной музыкой, отобранной модными музыкальными критиками. Он бывал на концертах. Мир звуков для него был инструментом – для создания настроения, для фона на вечеринке, для поддержания имиджа. Это был ещё один потребляемый ресурс.

Для неё это было сокровищем. Неприкосновенным запасом красоты, до которого можно только дотронуться кончиками пальцев, зная, что оно не для тебя. Потому что её зарплата – это не "деньги на развлечения". Это деньги на жизнь. На еду, на коммуналку, на одежду, на тетради для учёбы. Часть она неизменно отдавала матери, которая всегда ворчала, что "денег вечно не хватает". Купить кассету и плеер для её проигрывания было не просто неразумно – это было бы преступлением против семьи, против их хрупкого бюджета, против самой логики её существования.

Она вздохнула, едва слышно, и оторвалась от прилавка.

– Пойдёмте, – сказала она, уже отводя глаза. – Здесь душно.

Но Лев уже принял решение. Молниеносное и необдуманное, как все его лучшие – или худшие – поступки.

– Подожди тут минутку, – сказал он. – Я забыл кое-что купить.

Он не дал ей опомниться, шагнул в сторону и растворился в вечерней толчее рынка. Сердце стучало глухо и часто. Он не планировал этого. Но вид её лица, освещённого жадным, безнадёжным желанием, стал для него чем-то личным. Вызовом. Возможностью дать ей не просто вещь, а ключ. Ключ от той двери, на которую она только что смотрела.