Волков: Мой худший страх

Глава 37.

Пластиковый пакет жёг ей ладонь сквозь тонкую ткань платья. Вероника почти бежала по лестнице, прижимая свёрток к груди, будто это была не вещь, а живое, хрупкое и совершенно запретное существо. Сердце колотилось, в ушах звенело. Она боялась, что на площадке появится мать, боялась, что пакет зашуршит слишком громко, боялась, что само её лицо выдаст чудовищную, непозволительную радость.

Ключ щёлкнул в замке с оглушительной громкостью. В квартире было тихо – мама ещё не вернулась с репетиций. Вероника замерла в прихожей, прислушиваясь к пульсации в собственных висках. Потом, на цыпочках, проскользнула в свою комнату и закрыла дверь. Не захлопнула, а именно закрыла, мягко, без звука, повернув ключ изнутри. Этот щелчок стал границей между мирами.

Только теперь, в безопасной клетке своих четырёх стен, она осмелилась заглянуть в пакет. Вынула коробку. Она была невзрачной, картонной, но внутри, в пластиковом ложе, лежало оно. Маленькое, серебристое, холодное на ощупь. Она взяла его в руки – и отпрянула, будто обожглась. Вес был ничтожным, но ответственность, которую она чувствовала, была гигантской. Это был самый дорогой предмет, который когда-либо принадлежал лично ей. Дороже зимнего пальто, дороже сумки, дороже всех её книг, вместе взятых.

У неё никогда не было личной, бесполезно-прекрасной вещи. Всё в её жизни имело функцию, цену и оправдание. Платья – чтобы ходить на работу и выглядеть прилично. Книги – чтобы учиться и "развиваться". Даже чашка, из которой она пила чай, была просто чашкой из сервиза, купленного мамой двадцать лет назад. Этот плеер… он не был нужен. Он не лечил, не кормил, не грел. Он был создан только для одного – дарить наслаждение. Чистое, беспримесное, эгоистичное наслаждение. И это пугало её больше всего.

Она положила его на стол, села на кровать и уставилась. Минуты шли. Она боялась включить. Боялась, что не поймёт, как им пользоваться. Боялась, что он сломается от её прикосновения. Боялась, что звук окажется не таким, как она ждала, и волшебство рассыплется.

Наконец, дрожащими пальцами она открыла коробочку, нашла наушники – маленькие, белые, непохожие на громоздкие советские наушники от магнитофона. Вставила их в уши. Потом, зажмурившись, нажала единственную заметную кнопку.

Тишина. Потом лёгкий шум, едва уловимый шип. И затем… музыка.

Это была не та музыка, что гремела из открытых окон машин или из дешёвых колонок на рынке. Она была внутри. Она струилась прямо в мозг, в кровь, заполняла черепную коробку, вытесняя все мысли. Первая композиция была инструментальной, лёгкой, с переливчатым фортепиано и нежными струнными. Звук был кристально чистым, без помех, без треска. Каждая нота была отдельным, драгоценным камнем.

Вероника ахнула. Слёзы выступили на глазах мгновенно, без её позволения, и покатились по щекам. Она даже не сразу поняла, что плачет. Это были слёзы не горя и не радости в привычном смысле. Это был шок от встречи с красотой, которой не нужно было оправдание. От осознания, что где-то там, в большом мире, люди создавали это – не для пользы, а просто потому, что могли. И теперь эта красота принадлежала ей. На время прогулки в наушниках, в этой комнате – ей.

Она осторожно, как во сне, откинулась на подушку, не снимая наушников. Музыка менялась – теперь звучал мужской голос, низкий, проникновенный, певший на английском о чём-то печальном и красивом. Она не понимала слов, но понимала всё. Тоску, надежду, нежность. Она лежала с закрытыми глазами, и мир за стенами комнаты – скрип двери в прихожей (мама вернулась), стук кастрюль на кухне, гул вечернего города – перестал существовать. Осталась только эта параллельная вселенная звука, мягко колышащаяся в темноте за её веками.

Мысли, которые приходили, были обрывочными, не связанными с логикой. Она вспоминала, как в детстве прижимала ухо к радиоприёмнику, чтобы поймать замирающую волну "Голоса Америки" или "Би-би-си", и как мама выключала его, говоря: "Чему ты там можешь научиться?". Вспоминала, как однажды на танцах в ДК мальчик пригласил её на медленную, и музыка тогда казалась ей божественной, а теперь она понимала – та музыка была жалкой пародией на то, что она слышит сейчас.

А ещё она думала о нём. О Льве. Его жест не укладывался ни в одну из известных ей схем. Парни в её городе дарили цветы, дешёвые духи, в лучшем случае – бижутерию. Это было частью ритуала ухаживания, с чёткими ожиданиями. Его подарок был другого порядка. Он не покупал её внимание – оно у него уже было. Он купил ей целый мир. И сделал это так, будто давал не драгоценность, а одолжил книгу. "Послушай, потом расскажешь". В этом жесте не было собственничества. Была щедрость, граничащая с безумием. И доверие. Он доверял ей эту красоту.

И тут её охватил холодный, тошнотворный страх. Мама.

Мама не просто не одобрит. Мама увидит в этом катастрофу. Дорогую, бесполезную безделушку, купленную на деньги, которые можно было потратить на еду, на лекарства, на новую плиту. Блажь. Расточительность. И, что самое страшное, – плод неправильного, греховного влияния того самого человека, от которого она её предостерегала. Плеер станет материальным доказательством её непослушания, её "глупости".

Вероника резко встала, сдёрнув наушники. Музыка умолкла, и комната наполнилась угрожающей, плотной тишиной. Она должна была спрятать его. Не просто положить в ящик. Спрятать надёжно.

Она оглядела свою комнату. Здесь не было тайников. Шкаф с одеждой – мама периодически перетряхивала, проверяя, не завелась ли моль. Книжные полки – слишком очевидно. Под кроватью – первое место, куда заглянут. Она открыла старый чемодан на антресолях, где лежали детские вещи и школьные тетради. Нет, слишком пахнет нафталином, и мама иногда заглядывала туда за шерстью для вязания.

Её взгляд упал на старую, огромную медицинскую энциклопедию в потёртом переплёте – подарок отца на шестнадцатилетие, когда он ещё ненадолго появлялся в их жизни. Книга была монструозной, в тысячу страниц, её никто никогда не открывал. Вероника взяла её, почувствовав тяжесть в руках. Страницы были пожелтевшими, пахли пылью и клеем. Она открыла книгу посередине и приложила к развороту коробку с плеером. Почти идеально. Нужно было только вырезать.