Волков: Мой худший страх

Глава 38.

Неделя спустя после вручения плеера он позвал ее посмотреть одну вещь. Голос в трубке звучал сдержанно-таинственно, с легкой ноткой того же мальчишеского волнения, с которым он дарил музыку. Она ожидала чего угодно: еще одну кассету, книгу, может, просто покажет какой-нибудь забытый уголок города. Но точно не этого.

Гараж оказался на самой окраине, в частном секторе, пахнущем дымом, навозом и скошенной травой. Друг Льва, Сергей — мужчина с руками, покрытыми черными въевшимися пятнами машинного масла и добродушно-хитрыми глазами — лишь кивнул им, широко распахнув ржавые ворота. Внутри, в полумраке, пахло бензином, краской и металлом. И там, в луче света из открытой двери, стоял Он.

Велосипед! Рама была выкрашена в глубокий, насыщенный цвет морской волны.Лев стоял рядом, засунув руки в карманы своих потертых джинс, и смотрел то на велосипед, то на нее. В его позе читалась неуверенность — как она отреагирует? Не сочтет ли это за глупую, чрезмерную трату?

— Это… — начала Вероника, и голос у нее сорвался.

— Это тебе, — сказал он просто. — Серёга помог отреставрировать. Теперь ты можешь уезжать куда захочешь. Хоть… хоть от меня.

Он попытался сделать из этого шутку, легкую, необязательную, но последние слова прозвучали так, будто ему этого не хотелось.

Этого оказалось слишком. Слезы хлынули сами, горячие, быстрые, неконтролируемые. Вероника стояла и плакала, глядя на этот прекрасный, нелепый, щедрый подарок. Он был настолько больше, чем просто вещь. Если плеер открывал ей миры внутри ее собственной головы, то велосипед открывал мир снаружи. Дороги. Скорость. Свобода выбора маршрута. И все это — в цвете ее самой несбыточной, детской мечты о море.

— Дура, — выдохнул Лев, но в его голосе не было раздражения, только облегчение и какая-то нежность. Он шагнул вперед, его большой палец грубо, но бережно стер слезу с ее щеки. — Чего ревешь? Не нравится цвет? Перекрасим.

— Нравится, — выдавила она сквозь ком в горле, улыбаясь сквозь слезы. — Очень! Просто… я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — он улыбнулся улыбкой, от которой у нее ёкало сердце. — Поехали?

Он выкатил велосипед на свет. Сергей одобрительно хмыкнул, доставая второй велосипед: — Это тебе в аренду.

Лев показал Веронике, как регулируется седло, проверил тормоза. Потом отступил.

— Ну? Хозяйка — первая.

Она вскинула ногу через раму — движение, забытое с детства, тело вспомнило само. Уселась. Поймала равновесие. Велосипед был большим, но устойчивым и послушным. Она толкнулась от земли, сделала первый неуверенный оборот педалями, потом второй. И поехала.

Асфальт под колесами был неровным, с ямами и трещинами, но для нее он был гладким, как стекло. Ветер тут же ударил в лицо, откинул волосы назад, засвистел в ушах. Она ехала медленно, но мир вокруг преобразился. Дома, заборы, собаки — все поплыло мимо, стало фоном. Важны были только ощущения: легкое сопротивление педалей, упругий ход колес, чувство полета на высоте полуметра от земли.

Вероника обернулась. Лев ехал сзади и смотрел на нее. В его взгляде не было собственничества или оценки. Была та же чистая радость, что и у нее. Радость от того, что дар принят, что он работает, что она — счастлива.

— Вперед! — крикнул он.

Вероника начала крутить педали быстрее. Ветер завыл, выбивая слезы из глаз уже от скорости, а не от волнения. Она смеялась. Громко, на всю улицу, как сумасшедшая. Потом свернула на асфальтированную дорогу, ведущую к городу, и отпустила тормоза.

Вечерний город встретил их пустынными улицами. Фонари только зажигались, выхватывая из темноты куски знакомых домов, которые теперь казались другими — проезжими, не застывшими. Вероника не знала куда едет, но это было неважно — мимо спящих пятиэтажек, мимо гудящего трансформатора, мимо пацанов, игравших в футбол на коробке, которые обернулись и проводили ее свистом.

В какой-то момент она подняла руки с руля, расправив их в стороны, как крылья. Всего на секунду. Ощущение головокружительной, почти панической свободы заставило ее снова схватиться за руль, но улыбка не сходила с лица. Она могла уехать куда угодно. На край города, загород. Да хоть на всю ночь! У нее был велосипед, полный бак метафорического горючего в виде счастья и сила в ногах. И где-то там сзади был он.

Они остановились на старом мосту. Спешились, прислонили велосипед к перилам. Оба дышали чаще обычного, щеки горели. Она смотрела на темную воду, в которой отражались первые звезды и желтые окна домов, и чувствовала, как сердце колотится не только от скорости.

— Спасибо, — сказала она тихо, уже не плача, а с какой-то новой, тихой уверенностью. — Это самый лучший подарок в моей жизни.

Лев молча кивнул, глядя в ту же воду. Потом сказал, как бы между прочим:

— Когда я его красил, все думал… этот цвет… он как твои глаза.

Вероника обернулась к нему. Он не смотрел на нее, его профиль был напряженным, будто он выдал какую-то страшную тайну. И в этот миг, под ропот реки и далекий гул города, Вероника вдруг поняла.

Она была влюблена. По-настоящему. Не в симпатичного парня, не в столичную диковинку, не в человека с тяжелой судьбой, которому хотелось помочь. Она была влюблена в него. В его неуклюжие, щедрые жесты, в его растерянность перед мамиными вопросами, в его тихую, нарастающую уверенность здесь, с ней. В его боль, которую он показывал только ей. В его смех, который стал таким легким. В этого человека, который подарил ей сначала звуки, потом скорость, а по сути — дарил ей самое себя, кусочек за кусочком, и смотрел при этом, как она боится принять эти дары.

Любовь пришла не как ураган, а как это летнее вечернее освещение — мягкое, постепенное, заливающее все вокруг золотистым сиянием, в котором даже убогий мост и ржавые перила казались прекрасными. И с этой любовью пришел страх. Тот самый, о котором предупреждала мать. Страх глубины, мути, всего, что он мог со дна поднять. Но сейчас, в этот момент, под его взглядом, который сравнил цвет велосипеда с ее глазами, страх отступил, растворился в огромном, всепоглощающем чувстве.