Волков: Мой худший страх

Глава 42.

Вероника вернулась с ночной смены в состоянии лёгкого, почти пьянящего изнеможения. Тяжёлые двенадцать часов на ногах, два экстренных поступления, бесконечные капельницы и перевязки – всё это обычно накрывало её свинцовой усталостью.

Но сегодня усталость была иная. Под ней, как мощный, тёплый поток, била радость. Она вспоминала тот вечер, ночь, его руки, его тихий голос в темноте, его сонное дыхание рядом, когда она уходила на рассвете, осторожно прикрыв за собой дверь. Она шла домой, и ей казалось, что она не идёт по грязному весеннему асфальту, а плывёт, и ноги сами несут её, не чувствуя тяжести.

Велосипед ждал её у подъезда, прислонённый к ржавой водосточной трубе, как и всегда последние дни. Она провела рукой по рулю, смахнула утреннюю росу с седла. Это движение тоже стало ритуалом. Частью её нового, тайного счастья.

Ключ щёлкнул в замке громче обычного. В квартире пахло свежей выпечкой – сладковато, с оттенком ванили. Вероника замерла в прихожей. Мать никогда не пекла среди недели просто так.

– Вероника? – из кухни донёсся ровный, безэмоциональный голос Ольги Николаевны.

– Да, мам.

– Раздевайся и заходи.

Вероника повесила куртку, с трудом стянула сапоги и прошла на кухню. Мать стояла у стола, снимая с противня румяный, дымящийся яблочный пирог. Её движения были точными, экономичными. Она не повернулась.

– Ночная прошла как?

– Нормально, – осторожно ответила Вероника, чувствуя, как привычная маска послушной дочери натягивается на её сияющее изнутри лицо. – Два новых в палате, но ничего критичного.

– Садись. Чай уже заварен.

Вероника села. Мать поставила перед ней тарелку с большим, щедрым куском пирога. Потом села напротив, сложив руки перед собой. Её взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно прополз по лицу дочери, задержался на синяках под глазами, на распущенных, чуть всклокоченных после смены волосах, на не сходящей с губ лёгкой, несознательной улыбке.

– Ты выглядишь... странно, – наконец произнесла Ольга Николаевна. – Уставшей, но возбуждённой. Как будто не с работы пришла, а с гулянки.

– Просто устала, – пробормотала Вероника, отломила кусочек пирога. Сегодня он показался ей очень вкусным.

– Этот... велосипед у подъезда, – продолжила мать, не меняя тона. – Старая развалина, выкрашенная в какой-то дурацкий цвет. Он твой?

Сердце Вероники ёкнуло. Она кивнула, не поднимая глаз.

– Откуда? У тебя денег на велосипед нет. Значит, подарок. От него?

– Он... мы нашли раму, он с другом её восстановил. Чтобы мне... было легче добираться.

– Легче добираться, – повторила мать, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то острого, ледяного. – У нас до больницы недалеко и пешком.
Даже автобус ходит. Это не необходимость, Вероника. Это блажь. Дорогая, бесполезная блажь.

– Мама, это просто велосипед...

– Нет! – голос матери ударил, как хлыст, хотя она не повысила тона. – Это не "просто велосипед". Это символ его вторжения в твою жизнь! Что дальше? Золотое колье? Шуба? Ты понимаешь, что он покупает тебя?

– Он ничего не покупает! – вырвалось у Вероники, и её собственный голос прозвучал звонко, почти истерично в тишине кухни. – Он... он дарит! Потому что хочет сделать мне приятное!

– И делает это с размахом человека, который не знает цены деньгам, – холодно парировала Ольга Николаевна. – Потому что его деньги пахнут не потом, не ночными сменами, не проверкой тетрадей до полуночи. Они пахнут телевизионным пафосом и, с большой вероятностью, чем-то менее приятным.

– Я не разрешаю заносить эту... эту игрушку в квартиру. Будешь оставлять на улице. Если украдут – твои проблемы. Может, тогда научишься ценить то, что имеешь, а не гоняться за блёстками, которые тебе подбрасывают.

– Я буду оставлять в подъезде. Обещаю, он никому не помешает!

Мать ничего не ответила. Вероника сжала вилку в руке так, что костяшки побелели. Слёзы обиды и бессилия подступили к горлу, но она их проглотила. Плакать сейчас – значит признать поражение.

– Мама, почему ты так... против него? Ты его даже не знаешь!

Ольга Николаевна отпила чаю, поставила чашку с тихим, точным стуком.

– Я знаю достаточно. Видела его культурный уровень – вернее, его отсутствие. Вижу его манеру решать проблемы деньгами. Вижу, как он смотрит на тебя. Не как на человека, а как на... на островок спокойствия. На лекарство от своей вины и беспомощности. Ты для него – санаторий, Вероника. Место, где можно передохнуть, пока свои проблемы не решатся сами собой или не станут неактуальными. А что будет, когда он "отдохнёт"? Когда отец его либо умрёт, либо, по чудовищному стечению обстоятельств, выживет? Он вернётся в свою Москву. К своим студиям, своим женщинам, своей пустой, но яркой жизни. А ты? Останешься здесь. С разбитым сердцем, с испорченной репутацией, с потерянным временем.

– Я не теряю время! – воскликнула Вероника. – Я... я счастлива!

И вот тут мать посмотрела на неё по-другому. И в её глазах, обычно таких непроницаемых, мелькнула неожиданная, глубокая боль.

– Счастлива, – повторила она тихо. – Я в твои годы тоже думала, что счастье – это стихи под луной и поцелуи в парке. А счастье, Вероника, – это не эмоция. Это результат. Результат труда, дисциплины, правильных решений. Ты же врачом стать хочешь! Или уже нет? Ты же умная! Ты же понимаешь, что роман с заезжим клоуном, у которого умирает отец-алкоголик, – это не путь к твоей цели. Это тупик. А за ним – пропасть.

Эти слова, особенно про врача, ударили Веронику неожиданно и точно. Мать редко апеллировала к её мечтам. Обычно это были аргументы про практичность, про репутацию, про "что люди скажут". Но "ты же врачом стать хочешь" – это было попадание в ту часть Вероники, которая с детства хотела спасать, помогать, быть нужной. Мать словно говорила: он тебя отвлекает от самого главного. Он угрожает твоему будущему.