Волков: Мой худший страх

Глава 43.

Несмотря на слова матери, висящие в воздухе предупреждением, следующие недели стали для Вероники лучшими в её жизни. И Лев, наблюдая за ней, понимал это без слов. Её счастье было осязаемым, как тёплый ветер, который принёс с собой раннюю, почти летнюю весну. Оно светилось в её глазах, когда она выбегала к нему из больницы, слышалось в её голосе по телефону, чувствовалось в её уверенных, но бережных прикосновениях в те редкие часы, когда они оставались наедине в его тихой, полупустой квартире.

Всё, что было до – Москва, карьера, Соня, тревожная гонка за успехом, – отодвинулось в туманную даль, стало сном, от которого он очнулся. Всё, что ждало впереди – неизбежный исход отца, необходимость возвращаться, принимать решения, – упорно отказывалось приходить в голову. Его сознание, как загнанное, но внезапно отпущенное животное, жадно цеплялось за настоящее.

Аня, его вечно колючая, уставшая сестра, стала постепенно оттаивать. Сначала это были лишь неохотные кивки в сторону Вероники, молчаливое принятие её присутствия на их кухне. Потом – короткие, деловые вопросы о графике смен, о том, где дешевле купить лекарства. А однажды, когда Вероника, уходя, забыла шарф, Аня, морщась, прокричала ей вдогонку с лестничной площадки: "Эй, Смирнова! Замерзнешь ещё!"

Но кульминацией этого странного потепления стал один особенный вечер.

Аня пришла с завода особенно измотанной, но не злой. Просто тихой, притихшей. Лев, по наущению Вероники, приготовил на этот раз не просто яичницу, а настоящий ужин – гречку с тушёнкой, салат из огурцов и помидоров с подсолнечным маслом. Всё вышло съедобно. Даже хорошо.

– Ну, смотрите, повар расцвёл, – хрипло пошутила Аня, сгребая вилкой гречку.
– Учитель попался строгий, – улыбнулся Лев, кивнув на Веронику, которая скромно сидела рядом.

Они ужинали втроём на тесной кухне Волковых. Окно было открыто, пахло мокрой землёй и тополиными почками. И вдруг Аня, отодвинув тарелку, сказала:

– А помнишь, Вероника, бабку, которая с вывихом плеча поступила?

Вероника насторожилась, кивнула.

– Я снова отца навещала, – Аня хмыкнула, и в её глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее веселье. – А она хирурга караулит. Ну, тот спрашивает: "Ну как, бабуль, боли ещё есть?" А она ему, не глядя, так бурчит: "Болит, милок, болит. Не плечо – душа. Дочка не навестила, внуки забыли. Вот она где, боль-то!" А он, не моргнув глазом, говорит: “Душа – это не по моей части. Вам к психиатру надо. Или к попу". Мы всем коридором, слышим, давимся от смеха!

Вероника рассмеялась звонко, откинув голову назад. И Лев вдруг услышал в этом её смехе что-то новое – не только радость, но и лёгкость, почти беспечность.

– Ой, да ладно вам! – воскликнула Вероника, вытирая слезу. – А у нас на днях... дед один, с катетером, знаете? Так ему всё неудобно, он всё ворчит. Прихожу я к нему делать перевязку, а он лежит, смотрит в потолок и бормочет: "Эх, молодость, молодость... Всё проходило, да в штаны... А теперь вот, старый хрыч, тут всё торчит, да в тазик…".

Аня фыркнула, поперхнувшись чаем. Лев смотрел на них обеих – на свою сестру, чьё лицо на миг потеряло привычную жёсткую усталость, стало почти девичьим, и на Веронику, сияющую, живую. Он слушал эти абсурдные, грубоватые, но такие человечные истории из другого мира – мира боли, смешанной с чёрным юмором, мира, где трагедия и комедия шли рука об руку. И он не просто слушал. Он был частью этого.

Он вставил своё слово. Рассказал про первую съёмку своего шоу, как гость, бывший военный, разнервничался и начал цитировать не текст, а устав караульной службы. Сначала это звучало глупо, но потом оказалось гениально – рейтинги взлетели. Он рассказал это не хвастливо, а как смешной курьёз. Аня и Вероника слушали, улыбаясь. Никто не спросил, а что сейчас с рейтингами. Никто не напомнил про Москву.

Потом Аня, неожиданно для всех, включая себя, достала из пачку печенья и плитку шоколада. Они пили чай, ломали шоколад на три неровные части, и разговор тек сам собой. Аня спрашивала Веронику про экзамены для поступления, качала головой: "Ну ты даёшь, зубрила". Вероника расспрашивала про завод, и Аня, к собственному удивлению, объясняла про конвейер, про нормы, про вечно ворчащего начальника.

Лев просто сидел, слушал. Иногда подливал чай. Иногда ловил на себе взгляд Вероники – быстрый, тёплый, полный понимания. И в его груди распускалось странное, незнакомое чувство. Оно было похоже на то, что он испытывал в детстве, когда мама была жива, и они сидели за праздничным столом. Но тогда это было естественно, как воздух, и потому не замечалось. Сейчас же это чувство было осознанным, хрупким и оттого – бесконечно ценным.

Чувство семьи.

Не той семьи, что была у него – с пьяным отцом, ранней смертью матери, взаимными обидами и холодом. А той, что собирается здесь и сейчас из обломков. Из сестры, которую он почти потерял. Из девушки, которая пришла со стороны, словно посланная кем-то, чтобы всё склеить. Из него самого, неузнаваемо изменившегося за эти недели.

Ему не нужно было ничего говорить. Не нужно было острить, чтобы быть в центре внимания, не нужно было доказывать свою значимость. Его присутствия здесь было достаточно. Его принимали. Не за что-то, а просто так.

Когда Вероника стала собираться домой, Аня негромко сказала:

– Заходи, если что. Или... если нечего делать.

Проводив Веронику до угла – дальше она поехала на велосипеде, Лев вернулся в квартиру. Аня уже мыла посуду.

– Неплохая она у тебя, – бросила Аня в пространство, не оборачиваясь. – Не пилит. Не ноет. И руки золотые.

– Да, – просто сказал Лев, чувствуя, как от этих слов что-то тёплое и гордое разливается у него внутри.

– Только ты смотри... – Аня замолчала, вытирая тарелку. – Не сделай ей больно. И себя не угроби.

Она сказала это без обычной едкости. С какой-то новой, уставшей мудростью. Он кивнул, хотя она не видела.