Волков: Мой худший страх

Глава 44.

Вероника должна была прийти через час. После вечерней смены, уставшая, но как всегда — с той самой лёгкостью в глазах, которая будто смывала с неё всю больничную грязь и усталость. Лев решил приготовить что-то особенное, не просто макароны или гречку. Он задумал плов. Вероника как-то обмолвилась, что обожает его с курагой. Рецепт он нашёл в старой книге "Домашняя кухня", пылившейся на кухонной полке. Дело было хлопотное, требовало концентрации и времени, а значит — идеально, чтобы не думать ни о чём постороннем.

Он начал с уборки. Привести квартиру в порядок перед её приходом стало ещё одним маленьким, почти незаметным ритуалом. Вытереть пыль с телевизора. Подмести пол в прихожей. Разложить по стопкам разбросанные бумаги на своём столе. Среди них попалось несколько исписанных листов — первые, робкие попытки что-то записать. Не сценарий, не диалог. Просто мысли. Бессвязные, сырые, но свои. Он аккуратно сложил их и убрал в ящик.

Его взгляд упал на шкаф, а точнее — на верхнюю его часть, на те самые антресоли, забитые чемоданами, свёртками и старой рухлядью.

И тут его как будто ударило током.

Совсем стёрлось из памяти. Забыл! Забыл, как будто никогда и не находил. Та картонная коробка, которую он в спешке, в первый же день, швырнул наверх, чтобы не видеть. Всё, что происходило потом — встреча с Вероникой, постепенное оттаивание Ани, эти странные, счастливые недели, — всё это так вскружило голову, так надежно запечатало прошлое в самом дальнем чулане сознания, что он искренне забыл о своей находке.

Теперь, стоя посреди комнаты отца, под холодной струёй воздуха из окна, он чувствовал себя предателем. Он украл у самого себя эти знания. Подарил себе временную амнезию, окунувшись в сладкий сон о настоящем. Но сны кончаются.

Сердце забилось быстрее. Он не хотел этого делать. Хотел уйти на кухню, резать морковь для плова и ждать звонка в дверь. Ждать её улыбки. Продлевать эту автономию ещё на один вечер.

Но ноги сами понесли его к шкафу. Он притащил табурет, встал на него, и пыль с верхней полки горьким облаком ударила в нос. Он нащупал края коробки, стащил её вниз. Картон был холодным и шершавым.

Он отнёс коробку в свою комнату, поставил на пол, сел рядом, скрестив ноги, как ребёнок. Вот тетрадь, которую он уже видел. Лев отложил ее в сторону. Его внимание привлекли письма в конвертах.

Почерк был знакомым, но другим — более округлым, летящим, менее уставшим. Мамин почерк. Тот, что он помнил по спискам продуктов и коротким запискам на холодильнике. Но здесь он был живым, эмоциональным, то сбегающим вниз строчками, то взлетающим вверх.

“Мама, родная... Пишу тебе, хотя уже не получу ответ. Ты бы всё поняла. Ты всегда всё понимала. А он... Виктор любит любит. Но он не понимает. Он думает, что любовь — это молоток: стучишь, пока гвоздь не войдёт. А моя душа — не доска, мама. Она... она поёт. Или молчит. Или плачет. И никаким молотком её не заставить…"

Лев оторвался, сделал глоток воздуха. Голос матери, который он почти забыл, зазвучал в его голове. Тихо, отчётливо. Он перевернул страницу. Даты не было.

“...сегодня сказала Виктору. Про ребёнка. Про то, что не его. Сидел, курил, молчал. Потом спросил: "А он тебя любит?" Я сказала: “Нет, он уехал. В Ленинград, по распределению". Виктор кивнул. Сказал: "Родишь. Будем жить. Я научусь". Мама, как можно НАУЧИТЬСЯ любить? Я смотрю на него и вижу — он уже любит этого ребенка. От другого. А я... я только благодарна. И ненавижу себя за эту благодарность…"

Его отец — не Виктор Петрович Волков. Его отец — некий С., который бросил его мать. Лев закрыл глаза. Никакой бури эмоций не последовало. Была лишь пустота, как в выгоревшем поле. Он всегда чувствовал отчуждение, холодную дистанцию между собой и отцом. Оказалось, что для Виктора Петровича Лев был вечным напоминанием.

Лев читал дальше. Новое письмо, промежуток в несколько лет. Рождение, первые шаги, болезни. Мать писала о нём с нежностью, но сквозь строки пробивалась всё та же усталость, чувство долга.

“Лёва сегодня сказал "папа". Виктор расплакался. Я отвернулась. Мне было бы не стыдно за свои слёзы, но у меня их не было.”

Потом — новый виток. Москва. Командировка какого-то ревизора, проверяющего завод. Имя не названо. Просто "он".

“ ...мама, это снова оно. То, от чего кровь стучит в висках. Он из другого мира. Говорит о книгах, о театрах, смеётся так, что мне хочется летать. Я стараюсь не смотреть на него при всех. А он смотрит на меня. И всё…"

“...Виктор догадывается. Молчит. Стал ещё тише. Готовит ужин, играет с Лёвой... Он как скала. А я — волна, которая бьётся о неё и разбивается. И хочу разбиться.”

“ ...я беременна. От него. Сказала Виктору сегодня ночью. Он не кричал. Спросил: "Уедешь с ним?" Я сказала: "Он не звал". Виктор опять молчал. Потом сказал: "Останешься. Родишь. Двоих научусь любить”. Почему снова так, мама?”

Аня. Его сестра Аня, вечная бунтарка, с её жёстким взглядом и спрятанной болью — тоже была не его крови. Она была дочерью какого-то безымянного московского ревизора, мимолётной страсти, от которой "душа пела". И Виктор Петрович... Виктор Петрович снова простил. Снова взял на себя чужую ношу.

Лев нашёл строчки, от который подступили слезы.

“ ...он великодушнее меня в тысячу раз! А я еенавидела его спокойную, верную любовь, которую я была не в силах ни принять, ни вернуть. Я была вором, мама. Украла у него жизнь. А он... он всё прощал. Как будто его любовь была бездонным колодцем, в который можно бесконечно бросать камни предательства, а он всё равно наполнялся чистой водой. Я умираю от стыда. И от бессильной злости. На себя, на него, а всю эту жизнь, которую я так и не смогла полюбить!..”

Не слабость, не глупость, не бесхарактерность. Великодушие. Слишком большое для этого мелкого, жестокого мира. Любовь, которая оказалась неподъёмным грузом — и для того, кто её дарил, и для того, кто её отвергал.

Виктор Петрович Волков, алкоголик, неудачник, тихий, сломленный человек в больничной палате, был героем. Его трагедия была не в пьянстве и не в потере здоровья. Она была в том, что его сердце оказалось слишком большим для тех, кого он любил. Он сломался под тяжестью собственного прощения.