Волков: Мой худший страх

Глава 45.

Лев стоял у плиты и чувствовал себя последним идиотом. Всё пошло не так с самого начала: рис оказался другим, морковь он нарезал слишком крупно, а с курагой переборщил, и она, разварившись, превратила всё в сладковатую, неприятную кашу.

– Эх, – тихо выдохнул он.

За его спиной стояла Вероника. Он чувствовал её присутствие, её тихое, настороженное внимание. Она видела его бледность, его рассеянность, слышала, как его голос дрогнул у двери. Она ждала объяснений, но не требовала их.

– Ладно, – сказал Лев, пытаясь вложить в голос бодрость, которая не шла изнутри. – План "А" провалился. Переходим к плану "Б". Макарошки с тушёнкой? Умею уже, проверено.

Он обернулся и увидел, что она смотрит не на сковороду, а на него. И по её лицу катятся слёзы. Медленные, тихие, одна за другой. Она даже не всхлипывала, просто стояла и плакала, будто не в силах сдержать какой-то внутренний, переполняющий её поток.

– Вероника? Что ты? – Он шагнул к ней, испуганно. – Прости, я дурак, испортил всё, не надо...

– Нет, – перебила она его, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Голос её дрожал, но звучал твёрдо. – Не из-за плова. И ничего ты не испортил.

– Тогда что?

Она сделала шаг к нему, взяла его руки в свои. Её пальцы были холодными.

– Я плачу... потому что ты старался. Для меня. Ты целый рецепт искал, продукты покупал, стоял тут... А я пришла, и у тебя такое лицо... Как будто мир рухнул. И не из-за плова же. Ты…, – она снова смахнула предательскую слезу, – ты сейчас такой искренний, Лев. И мне от этого... очень больно и очень хорошо одновременно. Потому что ты нравишься мне настоящий. Даже когда у тебя ничего не получается.

Он слушал её, и ком в горле рос, сдавливая дыхание. Он хотел сказать что-то, но слова застревали где-то глубоко. Вся эта история с тетрадью, с открывшейся бездной прошлого, была такой чудовищной, такой грязной, что он боялся даже краем задеть ею эту хрупкую, чистую девушку, которая плакала сейчас из-за того, что он "старался".

– Неважно, – продолжала она, уже улыбаясь сквозь слёзы. Это была та самая, чуть кривая, искренняя улыбка, которая сводила его с ума. – Плов — ерунда. Мы сейчас картошки нажарим. Я научу тебя, как надо, с луком и специями. Всё будет вкусно, я обещаю.

Она потянула его к столу, усадила на стул. Её движения были быстрыми, уверенными, хозяйскими. Казалось, ещё секунду назад она плакала, а теперь уже действует — лечит ситуацию, как лечила бы пациента. Не давая боли расползтись, не давая панике завладеть им.

Лев сидел и смотрел на неё. На её тонкую спину, на взъерошенный пучок волос, на бережные, точные движения рук. И в этот момент то самое решение, которое зрело в нём с той секунды, как он закрыл мамин дневник, оформилось в чёткие, неоспоримые слова. Оно пришло не как жертва, не как порыв отчаяния, не как желание искупить вину. Оно пришло как необходимость. Как единственно возможный следующий шаг на той дороге, куда он свернул, вернувшись в этот город.

– Вероника, – сказал он тихо, но так, что она сразу обернулась.

– Плевать, если не найдут другого донора. Как только отцу разрешат операцию, я отдам ему часть печени.

Она замерла с мокрой сковородой в руках. Вода капала на пол. Её лицо стало совершенно бесстрастным, каким бывало только в самые напряжённые моменты в больнице, когда нужно было принимать решение за долю секунды.

– Почему? – спросила она так же тихо. – Ты же... ты говорил, что не можешь. Что не хочешь. Что это... не твоя ответственность.

– Я ошибался, – сказал Лев. Его голос звучал ровно, без пафоса. – Это не его ответственность. И не моя перед ним, как перед отцом. Это... долг перед правдой.

– Перед какой правдой? – в её голосе прозвучало напряжение.

Он глубоко вздохнул. Рассказывать? Вываливать на неё весь тот груз грязного белья, всю ту боль, что копилась годами?

– Правдой о том, кто он есть на самом деле. И кто я есть. Я много лет думал, что он – слабак, который позволил спиться и всё потерять. А я – сильный, который сбежал и построил себя сам. Но всё не так, он…, – голос Льва дрогнул, но он взял себя в руки, – он был сильнее. Слишком сильным для этого мира. И я... я просто сбежал. Повторил сценарий. Теперь надо ставить точку. Не для него. Для меня. Чтобы знать, что я поступил не как беглец. Даже если это... последнее, что я могу для него сделать.

Он ждал возражений. Рациональных аргументов о рисках, о послеоперационном периоде, о том, что это не гарантия. О том, что он может навредить себе. Он ждал, что она, как медик, начнёт отговаривать.

Но Вероника медленно поставила сковородку в раковину. Подошла к нему. Встала на колени перед его стулом, чтобы быть с ним на одном уровне. Взяла его лицо в свои холодные, ещё влажные руки.

– Страшно? – спросила она просто.

– Да, – честно признался он. – Очень.

– Это нормально. И ты прав. Это твой выбор. Не из чувства вины, – она говорила медленно, подбирая слова. – Я как медик должна тебе рассказать про все риски. Про то, что операция тяжелая. Про то, что восстановление долгое. Про то, что даже при совместимости нет гарантий. Рассказать?

– Знаю, – кивнул он.

– Тогда как друг... как человек, который тебя... – она запнулась, покраснела, но продолжила, – который о тебе заботится... я скажу тебе одно. Всё будет хорошо.

И она обняла его, прижала его голову к своему плечу. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый запах яблочного шампуня и больничного мыла, смешанный теперь со слабым, едва уловимым ароматом её кожи. В этом объятии не было страсти. Была глубокая, тихая поддержка. Было принятие. Была вера в него – не в того, кем он был, а в того, кем он решил стать.

И в этот самый момент он почувствовал, как её тело внезапно напряглось. Как она слегка задрожала. Он отстранился, встревоженный.

– Вероника?

Она откинула голову, глаза её были закрыты, лицо побледнело.

– Всё... всё в порядке, – прошептала она, но голос был слабым. – Голова закружилась немного. Сейчас пройдёт.