Волков: Мой худший страх

Глава 46.

Это решение созрело между ними без слов, в тишине кухни, над тарелками с доеденной жареной картошкой. Она посмотрела на часы, потом на его лицо — всё ещё напряжённое, но с новой, твёрдой решимостью в глазах — и просто сказала:

– Я останусь.

Он хотел возразить. Сказать про её мать, про скандал, про то, что она и так уже на взводе. Но слова застряли в горле. Ему отчаянно не хотелось быть одному в этой квартире с призраками только что прочитанных писем и тяжестью принятого решения. Ему нужна была она. Её тишина. Её присутствие.

– Мама... – начал он всё же.

– Мама сегодня у ученика. Вернётся поздно. Если заглянет в комнату и не найдёт меня... Не думаю, что будет звонить в больницу, – Вероника пожала плечами, и в этом жесте была не бравада, а спокойное принятие риска. – Плевать. Я здесь.

И это "плевать" прозвучало для него как высшая форма доверия и поддержки. Она готова была на конфликт, на материнский гнев, на проблемы — чтобы быть с ним этой ночью.

Они легли в его комнате, на узкой кровати, тесно прижавшись друг к другу, как в ту первую ночь. Но сейчас не было страсти, не было открытий. Была потребность в простом человеческом тепле, в подтверждении, что они — не одни. Он обнял её, прижался лицом к её шее, чувствуя под губами ритмичную пульсацию крови в её сонной артерии. Она положила руку ему на грудь, ладонью к сердцу.

Он не спал долго. Прислушивался к её дыханию, которое постепенно становилось глубоким и ровным. К размеренному, неспешному стуку её сердца. Этот звук, этот живой, неустанный ритм действовал на него лучше любого успокоительного. Он заглушал шум мыслей в голове, отодвигал страх перед завтрашним днём, перед анализом, перед операцией, перед всей этой невероятной реальностью, в которую он себя загнал.

В темноте, под этот тихий стук, граничащий с тишиной, слова родились сами собой. Шёпотом, так тихо, что, казалось, их могло унести само дыхание.

– Я люблю тебя.

Он сказал это не для эффекта, не потому, что "положено". Он просто констатировал факт, который стал таким же неотъемлемым, как биение её сердца у него под ухом. Он любил её. Эту девушку из другого мира, с её простой мудростью, с её твёрдыми руками и бесконечно добрым сердцем. Которая видела его насквозь и всё равно была здесь.

Он не знал, услышала ли она. Она не пошевелилась, дыхание её оставалось ровным. Может, спала уже. Может, притворялась. Неважно. Он сказал это. И это было правдой.

Под утро он всё же провалился в короткий, тяжёлый сон, лишённый сновидений. А когда открыл глаза, место рядом было уже пустым. На подушке остался лёгкий след от её головы и запах её шампуня. На тумбочке стояла записка, написанная её аккуратным почерком: "Ушла на смену. Чай в термосе на кухне."