Волков: Мой худший страх

Глава 47.

Вероника ушла на смену в предрассветных сумерках, оставив после себя запах яблочного шампуня на подушке и короткую записку на тумбочке. Лев лежал, глядя в потолок, еще храня в ладонях тепло ее тела и в ушах – тихий стук ее сердца, под который он прошептал три главных слова. Он сказал их в темноте, не ожидая ответа, просто констатируя факт, который стал для него таким же неопровержимым, как собственное дыхание. Она, кажется, спала и не услышала. Или сделала вид. Это было неважно.

Он встал, заварил чай и сел на кухне, пытаясь собрать мысли воедино. Сегодняшний день должен был стать днем действий. Днем, когда он позвонит Константину и скажет твердое "да". Но прежде нужно было внутренне подготовиться, принять это решение не как порыв, а как окончательный выбор.

Размышления прервал звонок. Не старого кнопочного телефона, а сотового с московской сим-картой. На экране горело имя: "Соня". Он смотрел на вибрирующий аппарат, как на мину замедленного действия, и чувствовал, как все внутри сжимается.

Он взял трубку. Не успел сказать ни слова.

– Лев, – голос Сони был ровным, холодным, без тени обычной игривой язвительности. В нем слышался только лед и сталь. – Не вешай трубку. Я в машине. Уже почти въезжаю в твою милую провинциальную дыру.

У него перехватило дыхание. Он выглянул в окно, как будто мог увидеть ее черный внедорожник на пустынной утренней улице.

– Что тебе нужно, Соня?

– Нам нужно поговорить, – она сделала небольшую паузу. – Через… полчаса буду на центральной площади. Если тебя не будет, я найду тебя сама. И тогда разговор пойдет не в столь уединенной обстановке. Ты же знаешь, как я не люблю публичность, когда дело касается личного.

В ее тоне не было угрозы. Была констатация. Она не спрашивала, удобно ли ему, свободен ли он. Она диктовала условия.

– Соня, сейчас не время…

– Для меня – самое время, – сказала Соня и связь прервалась.

Он опустил телефон на стол. Где-то там сейчас мчалась по разбитой дороге Соня, чтобы предъявить ему счет за его побег. Злость, острая и беспомощная, подкатила к горлу. Ему хотелось выругаться, швырнуть что-нибудь, но он только стиснул зубы. Автономия закончилась. Стены его хрупкого, нового мира рухнули от первого же звонка из прошлого.

Он должен был ехать в больницу. Должен был сейчас же позвонить Константину и сказать, что готов на все. Но теперь на его пути встала Соня. Игнорировать ее было невозможно. Это лишь оттянуло бы неизбежное и сделало его еще более унизительным.

Пока он сидел, пытаясь унять дрожь в коленях и придумать, что он вообще может ей сказать, телефон снова зазвонил. На этот раз – незнакомый городской номер. Словно по какому-то злому наитию, судьба сжимала его в тиски с двух сторон.

– Алло? – его голос прозвучал сипло.

– Лев? Это Константин.

– Константин, – Лев машинально встал, будто врач мог его видеть. – Я… я собирался вам позвонить.

– Слушай, – голос Константина звучал устало, но с оттенком сдержанного, профессионального оптимизма. – Новости неплохие. Твой отец перенес двустороннюю пневмонию. Это было серьезно, но кризис миновал. Легкие очищаются, температура в норме. Сердечно-сосудистая система стабилизировалась на фоне терапии.

Лев замер, не веря своим ушам. После мрачных прогнозов, после слов о днях… стабилизация?

– Это… это значит?..

– Это значит, что у нас есть небольшое окно. И это дает нам не призрачный, а реальный шанс. Шансы на успех значительно выше, чем если бы мы пытались это делать в состоянии, в котором он был неделю назад.

Лев чувствовал, как камень, давивший на грудь с самого утра, слегка приподнимается. Это был не луч света, а скорее щель в темной стене.

– Я готов, – быстро сказал он, не давая себе передумать. – Я буду донором. Я подпишу любые бумаги. Мне нужно только… уладить одни дела здесь. По работе. Срочный разговор.

Слово "работа" вышло горьким и фальшивым. Какая уж тут работа.

Константин помолчал.

– Хорошо. Но, Лев, слушай внимательно. Окно – оно небольшое. Печень продолжает разрушаться. Эта стабилизация – не выздоровление, а передышка. У тебя есть два дня. Не больше. Послезавтра к вечеру мы должны либо начинать подготовку к операции. Других вариантов, откровенно говоря, нет. Два дня. Понял?

– Понял, – Лев кивнул, хотя врач этого не видел. Два дня. Сорок восемь часов.

– Хорошо, – Константин положил трубку.

Лев опустился на стул. В голове гудело. Два звонка. Два ультиматума. С одной стороны – Соня, требующая объяснений здесь и сейчас, на площади у сломанного фонтана. Ее мир, ее правила, ее неумолимая логика выгоды. С другой – Константин, дающий два дня на то, чтобы окончательно решиться отдать часть себя человеку, чья жизнь оказалась трагедией великодушия.

Он посмотрел на часы. До встречи с Соней оставалось двадцать минут. Он встал, налил в стакан воды, выпил залпом. Потом подошел к зеркалу в прихожей. В отражении он увидел не уверенного телеведущего, а уставшего мужчину с темными кругами под глазами, в помятой домашней футболке. Тот самый "настоящий", которого полюбила Вероника. Этому человеку сейчас предстояло выйти на площадь и встретиться со своим прошлым.

Он надел куртку, вышел из квартиры. На лестничной клетке пахло сыростью. Он спускался вниз, и каждый шаг отдавался в пустоте подъезда, отсчитывая время до неизбежной встречи. Он не знал, что скажет Соне. Не знал, как защитит свой новый, хрупкий мир. Но он знал, что через два дня ему нужно быть в больнице. И что бы ни случилось сегодня на площади, это решение – решение отдать часть себя – уже было принято. И оно было правильным.