Волков: Мой худший страх

Глава 50.

Его разбудила не головная боль. Ее он почувствовал позже, когда попытался открыть глаза. Его разбудило ощущение полного, животного отвращения к самому себе. Тошнота будто из самой глубины, из того места, где хранится самоуважение, и оно было сейчас отравлено, разложено на молекулы вчерашней водкой и собственным малодушием.

Он лежал на полу в гостиной, и первое, что он осознал – это холод. Холод пола, впитывавшийся в бок, и внутренний холод стыда. Второе – это запах. Запах рвоты где-то рядом, кислый и противный. Он застонал и приоткрыл веки. Свет из окна резал глаза как нож.

В дверном проеме стояла фигура. Не Аня. Вероника. Она стояла совершенно прямо, руки скрещены на груди. Она смотрела на него. Не с ужасом, не с брезгливостью, не с гневом. Она смотрела с тем выражением, которое он однажды видел у нее в больнице, когда она оценивала состояние тяжелого, неопрятного пациента, от которого пахло немытой неделей и безнадегой. Профессиональная печаль. Глубокая, спокойная, безличная.

– Очнулся, – констатировала она ровным голосом, без приветствия. – Можешь встать? Или нужно помочь?

Он попытался приподняться на локте, и мир завертелся. Он рухнул обратно, сдавленно выругавшись.

– Значит, нужно, – сказала она и подошла. Ее движения были четкими, эффективными. Она не прикасалась к нему с нежностью, а взяла под мышки, как берут мешок с картошкой, и помогла ему перекатиться на диван. Пахло от него адски, он это понимал. Она даже не поморщилась.

– Сиди. Не двигайся.

Она ушла на кухню. Лев сидел, опустив голову в ладони, стараясь не смотреть на следы своего позора на полу. Унижение жгло его изнутри сильнее любого похмелья. Он напился до потери сознания, как его отец. Он орал на Соню по телефону, как последний хам. И теперь та, чье мнение для него значило все, видела его таким – сломленным, вонючим, жалким.

Она вернулась с тазом с водой, тряпкой и пакетом. Молча, не глядя ему в глаза, начала убирать. Делала это быстро, без суеты, как убирает палату после сложной ночи. Потом открыла окно. Холодный утренний воздух ворвался в комнату, и Лев вздрогнул.

– На, – она протянула ему не стакан воды, а большую кружку с мутной жидкостью. – Рассол. Пей маленькими глотками. Потом вырвет – не страшно.

Он взял кружку дрожащими руками, сделал глоток. Соленая, кислая жидкость обожгла рот, но через секунду принесла странное облегчение. Он пил, а Вероника наблюдала, скрестив руки. Никаких вопросов. Никаких "как ты мог". Только наблюдение.

После рассола она принесла тарелку. На ней лежал кусок курицы, снятый с кости, и немного густого, жирного бульона.

– Ешь. Бульон вначале. Потом мясо. Медленно.

Он попытался отказаться, покачав головой, но она просто поставила тарелку ему на колени и отступила на шаг, заняв позицию наблюдателя. Он понял, что спорить бесполезно. Бульон был наваристым, почти клейким, он обволакивал желудок, прогоняя внутренний холод. Когда он доел, Вероника забрала тарелку.

– Теперь можешь говорить? Или еще не время?

Голос ее был все таким же ровным, но в нем появилась легкая, едва уловимая трещинка. Не упрек, а усталость.

– Могу, – прохрипел он. Горло болело от вчерашних криков.

Она села в кресло напротив, не приближаясь. Смотрела на него тем же печальным, оценивающим взглядом.

– Что случилось, Лев?

Он закрыл глаза. Сказать ей? Выложить все? Про ребенка Сони, про шантаж, про невозможный выбор? Но слова застревали в горле комом стыда. Как сказать той, кто научила его видеть в себе человека, что он снова стал марионеткой, загнанной в угол? Что его спасение было иллюзией, которая длилась всего несколько недель?

– Соня приехала, – выдавил он наконец. – Из Москвы. Это мой продюссер.

– Я поняла, – кивнула Вероника. – И?

– И… у нас сложный разговор. Очень сложный, – он искал слова, но находил только общие, пустые фразы. – У нее есть… рычаги давления. Она хочет, чтобы я вернулся. Срочно.

– И ты решил напиться, потому что не хочешь возвращаться? – в ее голосе впервые прозвучало что-то, кроме клинического спокойствия. Легкое, холодное недоумение.

– Нет! – он резко поднял голову, и мир снова поплыл. – Я не знаю, что делать! Она поставила меня перед выбором, где любой вариант – это… это предательство. И я… я не выдержал. Спасовал. Как последний…

Он не договорил. Снова опустил голову.

Вероника молчала долго. Потом вздохнула. Звук был тихим, уставшим.

– Напиться – не решение. Это бегство. Ты сам говорил, что бежать больше не хочешь.

Ее слова ударили прямо в цель. Да, он говорил. И вот – первый же серьезный кризис, и он уползает в бутылку, повторяя путь отца. Унижение стало еще глубже.

– Знаю, – пробормотал он. – Больше не буду. Клянусь.

Она не ответила на это. Просто встала.

– Тебе нужно в душ. И переодеться. Потом, если сможешь, выйдем. Погуляем. На свежем воздухе будет легче думать.

Это не было предложением. Это был план лечения. И он, покорный пациент, согласился.

День, который они провели вместе, был странным. Он не был похож на их прежние встречи – легкие, наполненные смехом и тихим счастьем. Вероника была рядом, но между ними висела незримая стена. Она не отстранялась, но и не приближалась. Она была как солнце в пасмурный день – ее свет был, но он не грел, а лишь освещал все вокруг, делая контуры четкими и безжалостными.

Они гуляли по тем же улицам, сидели на той же скамейке в парке. Она говорила мало, в основном слушала. И он, подчиняясь какой-то внутренней потребности очиститься, начал рассказывать. Не про Соню и ребенка – это было пока невыносимо. Он рассказал про мамин дневник. Про правду о своем происхождении и о трагедии отца. Про то чувство наследственного долга, которое заставило его согласиться на донорство.

Она слушала, не перебивая. Иногда просто брала его руку в свои и держала. Ее прикосновение было теплым, но каким-то отстраненным, поддерживающим, а не ласковым.