Волков: Мой худший страх

Глава 51.

Сон после похмелья, вопреки ожиданиям, был коротким и тревожным. Лев просыпался несколько раз, обливаясь холодным потом, вцепляясь в край матраса, как в спасительный плот. Во снах с ним говорили голоса — хриплое дыхание отца из больничных трубок, ледяной шепот Сони, и поверх всего — тихий, но неумолимый приказ Вероники: — Никогда больше.

Утром он проснулся с ощущением хрустальной ясности в голове. Это была не та ясность, которая бывает от свежего воздуха и добрых намерений. Это была ясность выжженного поля, где от паники и ужаса остался лишь сухой, горький пепел, сквозь который видны контуры реальности. Без прикрас, без самообмана.

Он встал, принял ледяной душ, который заставил тело сжаться, а сознание — прорезаться до остроты лезвия. Одел чистую, простую одежду: джинсы и тёмный свитер. Посмотрел на себя в зеркало. В отражении стоял не телеведущий, не влюблённый мальчик, не жертва обстоятельств. Стоял мужчина с тёмными кругами под глазами и новой, жёсткой складкой у рта. Мужчина, который принял решение.

Он не стал звонить Соне заранее. Не стал готовить речи. Он просто пошёл в гостиницу. День был пасмурным, ветреным, и редкие прохожие кутались в куртки. Он шёл, чувствуя, как каждый шаг приближает его к финалу одной из глав его жизни. Не самой светлой, но, возможно, одной из самых важных.

Она открыла дверь почти сразу после его стука, будто ждала. Соня была одета с иголочки, макияж безупречен. Ни следа вчерашней поездки или недосыпа. Она всегда была готова блистать, даже в номере провинциальной гостинице.

— Ну что, протрезвел? — спросила она, пропуская его внутрь. В её голосе не было ни злорадства, ни раздражения. Был деловой интерес.

— Да, — коротко ответил Лев, останавливаясь посреди комнаты. Он не садился.

— И к какому выводу пришёл? — она подошла к мини-бару, достала бутылку воды, налила себе в стакан. Ему не предложила.

Он не ответил сразу. Посмотрел на неё, пытаясь найти в этом отлаженном, идеальном образе хоть что-то человеческое, что-то, за что можно зацепиться. Но нет. Перед ним был профессионал высшего класса. И он понял, что разговаривать нужно на её языке. Языке фактов и выгоды.

— О проекте, — начал он. — "Отцы и дети". Его можно спасти. Без меня в качестве ведущего.

Она подняла бровь, отхлебнула воды.

— Оригинально. Ты собираешься дистанционно записывать выпуски из больничной палаты?

— Нет. Я ухожу. Официально. Но не с позором, а с историей. Историей, которую ты сама придумала.

Она внимательно посмотрела на него. В её глазах вспыхнул азарт охотника, учуявшего интересный след.

— Говори.

— Мы отснимем эпизод, я буду в качестве героя, а не ведущего. Я расскажу про отца, про болезнь. И про то, что я становлюсь донором. Мы не раскрываем исход операции — это будет интрига. Зрители останутся с вопросом: выжил ли отец? Спас ли его сын? Это будет сильнее любого написанного конфликта.

Соня медленно поставила стакан. Её мозг работал, перемалывая предложение, оценивая риски и дивиденды.

— А дальше? Ты будешь лежать в больнице, а проект?

— Дальше — новый ведущий. Дима, например. Он способный. А сюжетная линия "сын, который стал донором" остаётся в проекте как фон. Как легенда. Ты делаешь из этого пиар-кампанию: "Настоящие ценности — жизнь важнее рейтингов". Ты же умеешь это продать.

Она ходила по комнате, отточенными шагами. Лев видел, как в её голове складывается пазл, как просчитываются ходы.

— Это… рискованно, — наконец сказала она. — Но не лишено изящества. Зрители любят трагедии и жертвенность. Особенно если конец остаётся под вопросом. А потом, когда всё устаканится, можно будет дать финальное интервью — либо о потере, либо о чуде.

Соня остановилась, глядя на него: — Ладно. Работу приму. При условии, что ты действительно ляжешь под нож и дашь эксклюзив. Но это только половина уравнения, Лев. А вторая?

Лев знал, что она имеет в виду. Ребёнок. Он глубоко вдохнул, ощущая, как ясность в голове начинает мерцать, уступая место глухой, сосущей боли где-то под рёбрами. Но он не позволил ей захлестнуть себя.

— Это не про отца. Это мой путь к себе. К тому, чтобы перестать бежать, — сказал он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Чтобы заплатить по долгу, который я на себя взял. Это мой выбор.

— Твой выбор меня не волнует, — холодно парировала она. — Меня волнует мой ребёнок.

— О ребёнке, — Лев проглотил комок в горле. — Я буду платить алименты. Больше, что положено по закону. Максимум, что возможно. Он… или она… ни в чём не будут нуждаться. У меня есть деньги, будут и после.

Соня усмехнулась, коротко и беззвучно.

— Деньги? О, конечно. Деньги ты дашь. Но это не ответ на мой ультиматум. Я предлагала семью. Партнёрство. Общий проект в самом прямом смысле. А ты хочешь откупиться!

— Я не могу строить семью на шантаже, Соня, — его голос дрогнул, но он заставил себя говорить дальше. — И на костях моего отца. Не могу. Это будет ложь. И эта ложь съест и тебя, и меня, и… этого ребёнка. Прости.

Он сказал последнее слово не как просьбу о прощении, а как констатацию. Как ставит точку в конце предложения.

Наступила тишина. Соня стояла неподвижно, и её лицо было совершенно бесстрастным. Только глаза, такие же холодные и проницательные, сузились едва заметно. Она медленно подошла к столу, взяла тот самый конверт с УЗИ, аккуратно извлекла выписку врача. Потом так же медленно, с преувеличенной аккуратностью, сложила их и убрала в свою кожаную сумку. Закрыла замок с тихим, но отчётливым щелчком.

— Значит, так, — произнесла она наконец. Её голос был низким, ровным, лишённым всякой интонации. — Ты — ноль. Ты отказываешься от всего, что могло бы сделать тебя по-настоящему значимым. От карьеры, которую мы строили. От семьи, которую я предлагала. Ты выбираешь роль мученика в дырявой больнице и идиллию с провинциальной девочкой. Ты — банкрот. Душевный и профессиональный.

Лев молчал. Спорить было бессмысленно. В её системе координат он и правда был банкротом.