Волков: Мой худший страх

Глава 52.

Лев признался Константину, что выпил накануне. Им пришлось подождать еще два дня перед операцией. Льву давно не было так стыдно.

Наконец, в предоперационный день Константин сидел за столом, перед ним лежала стопка бумаг. Он выглядел более собранным, даже более жёстким, чем обычно.

— Садись, — кивнул он Льву. — Документы подписаны, анализы все в норме, гистосовместимость приемлемая. Не идеальная, но рабочая. Шансы есть. Теперь — инструктаж.

Он повернул лист к Льву. Тот был написан от руки, чётким, врачебным почерком.

“Запрет на острую, соленую, жирную пищу. За 12 часов полный запрет на приём пищи.За 8 часов прекратить приём жидкости. Вечером принять гигиенический душ с антибактериальным мылом. При себе иметь: паспорт, страховой полис, результаты всех анализов.”

Ниже шёл список препаратов, которые ему начнут вводить перед операцией. Названия были длинными, пугающими.

— Всё понятно? — спросил Константин, когда Лев поднял глаза. — Есть аллергия на представленные препараты?

— Нет, — ответил Лев. Его голос звучал ровно. Страх был, но он лежал где-то глубоко, под слоем этой чёткой, методичной инструкции. Пока есть инструкция, можно действовать. Думать о самом страшном — о том, что будет завтра на столе, о том, что может пойти не так — было запрещено самим форматом этого листка.

— Хорошо. Я бы оставил тебя в больнице, но у нас совсем нет свободных палат., — Константин отодвинул лист. Его взгляд стал чуть менее официальным. — Завтра в десять утра тебя ждут здесь, в приёмном отделении. Переведут в предоперационную. Операция на твоём отце начнётся раньше, чтобы он был готов принять трансплантат, — Константин помолчал. — Ты всё ещё уверен?

Лев кивнул. Не потому, что не было сомнений. А потому, что сомнения теперь были роскошью, на которую у него не было времени.

— Уверен.

— Тогда до завтра. Постарайся отдохнуть, — Константин слабо улыбнулся, — это самое главное.

Лев вышел из больницы. Воздух снаружи показался невероятно свежим, почти сладким. Он шёл домой, и каждое его действие теперь казалось отмеченным особым смыслом. Дома его ждала Аня. Она не была на работе. Взяла отгул. Когда он вошёл, она стояла на кухне у плиты. Не пила чай у окна, не курила на балконе. Она что-то помешивала в кастрюле.

Он остановился в дверном проёме. Она обернулась. Их взгляды встретились. В её глазах не было ни прежней ненависти, ни даже привычной усталой отстранённости. Было что-то новое — сосредоточенная, почти суровая собранность.

— Константин сказал, можно лёгкий ужин, — сказала она, не как вопрос, а как утверждение.

Лев кивнул, не в силах найти слова. Он сел за стол. Аня поставила перед ним тарелку с жидкой овсяной кашей. Без масла, без сахара. Рядом — чашку с прозрачным, янтарным бульоном.

— Спасибо, — тихо сказал он.

— Не за что, — буркнула она, отворачиваясь к плите, будто ей было неловко. — Ешь, пока можно.

И он ел. Каша была безвкусной, бульон — лёгким, почти пустым. Но это была лучшая еда в его жизни. Потому что за ней стояла не любовь — они оба ещё не доросли до такого слова. За ней стояло её белое перемирие. Молчаливый, неловкий жест признания. Признания того, что теперь они в одной лодке. Что у них общая цель — пройти через завтрашний день. И, возможно, общая вина — вина всех этих лет молчания, ненависти и взаимных упрёков, которые теперь приходилось искупать таким страшным и прямым способом.

Они не говорили о чувствах. Не было объятий, слёз, душевных разговоров. Их язык сейчас был языком инструкций и процедур.

— Душ вечером с тем мылом, что в синей упаковке в ванной, — сказала Аня, садясь напротив с собственной чашкой чая. — Я новое купила, антибактериальное. Полотенце чистое висит.

— Хорошо.

— Документы сложил? Паспорт, страховой?

— Сложил.

— Часы сними. И цепочку эту свою, — Она кивнула на тонкую серебряную цепочку, которую он носил с университета. Подарок Сони, как он вдруг вспомнил.

— Сниму.

Наступила тишина. Но она не была неловкой. Она была наполненной этой странной, новой совместной работой. Работой по его подготовке к тому, чтобы лечь под нож. Он доел кашу, допил бульон.

— Спать нужно пораньше, — произнесла Аня, забирая тарелку. — Хотя вряд ли уснёшь.

— Постараюсь.

Он встал, чтобы помыть за собой посуду, но она отстранила его движением руки.

— Иди уже. Я уберу.

Лев не спорил. Прошёл в свою комнату, сел на кровать. Через несколько минут Аня заглянула в дверь, поставила на тумбочку стакан воды.

— До двенадцати можно пить. Потом — нет.

— Аня, — остановил он её.

Она замерла в дверях, не оборачиваясь.

— Спасибо. За всё.

Она не ответила. Просто кивнула, один раз, резко, и вышла, прикрыв за собой дверь.

Лев остался один. Он взял в руки стакан, ощутил прохладу стекла. За окном темнело. Его мир сузился до этой комнаты, до тиканья часов на стене, до списка процедур в голове. До простой, почти примитивной цели: дожить до утра и сделать то, что должен.

Он думал о Веронике. Она звонила днём, голос у неё был спокойным, но он слышал в нём ту же напряжённую собранность, что и у Ани. Она не говорила "боюсь" или "не хочу, чтобы ты это делал". Она спросила, все ли анализы готовы, всё ли он понял из инструктажа. Она говорила с ним как коллега, как старшая медсестра, готовящая пациента к серьёзному вмешательству. И в этой профессиональной дистанции была забота, более надёжная и прочная, чем любая сентиментальность. Она давала ему силу, не размягчая его.

Он лёг, но не спал. Прислушивался к звукам в квартире: Аня моет посуду, ходит по комнате, включает телевизор на малой громкости. Обычные бытовые звуки, которые теперь казались бесценными.

Беспокойство подступало волнами, холодными и липкими. Что, если он не проснётся после наркоза? Что, если что-то пойдёт не так с его печенью? Что, если отец не выдержит? Он не позволял этим мыслям поглотить его. Он возвращался к плану. К конкретным, простым действиям.