Волков: Мой худший страх

Глава 54.

Аню увели. Ее рыдания затихли где-то вдалеке, заглушенные стенами и уколом успокоительного, который сделали ей по распоряжению дежурного врача. Льва оставили одного. Никто не знал, что с ним делать. Он был больше не донором, не пациентом. Он был просто родственником умершего, но и этим статусом не мог воспользоваться — не было сил встать и пойти туда, где лежало тело.

В конце концов в комнату зашел Константин. Его лицо было серым от усталости, в глазах стояло то самое профессиональное, беспомощное горе, которое Лев видел у главврача Баранцева. Он выглядел на десять лет старше.

— Оторвался тромб, — сказал он без предисловий, опускаясь на стул у стены. Голос был хриплым. — Все произошло мгновенно. Реанимация… не увенчалась успехом. Мы не успели даже…

Он замолчал, потирая переносицу. Лев молчал. Слушал медицинские термины, которые описывали конец жизни Виктора Петровича Волкова. Казалось, речь шла о поломке сложного механизма, а не о смерти человека.

— Его организм был изношен, Лев, — продолжил Константин, глядя в пол. — Печень, сердце, сосуды… Мы знали о рисках, но… статистика, понимаешь? Иногда она просто бьет по лицу.

Лев кивнул. Он понимал. Статистика. Процент неудач. Он попал в этот процент. Его отец попал. Их общая история — история великодушия, предательства, долга и попытки искупления — уместилась в холодную строчку медицинского заключения: "Осложнение в виде тромбоэмболии легочной артерии. Смерть наступила мгновенно".

Константин что-то еще говорил — про бумаги, про то, что нужно забрать вещи, про соболезнования. Лев не слышал. Он встал, взял свой пакет с документами, которые теперь были никому не нужны, и вышел.

Лев вышел из больницы. Он шел, пока ноги не начали гореть, а в горле не пересохло. Потом развернулся и пошел обратно. Действие, лишенное смысла. Но он не мог пойти домой

Потом он вернулся в больницу. Не знал зачем. Может, чтобы убедиться, что это не сон. Его пропустили — он был все еще "тот самый донор, чей отец умер". Мрачная известность.

Он стоял в дверях пустой палаты отца. Койка была заправлена чистыми, жесткими простынями. Никаких следов человека, который несколько часов назад еще дышал. Пахло хлоркой. Все вымыто, стерто, подготовлено для следующего страдальца. Смерть здесь была не событием, а санитарным мероприятием.

Теперь все закончилось. Он не знал, что чувствует. Облегчение? Ведь долг был оплачен смертью, а не его жертвой. Боль? Горе сына, потерявшего отца, пусть и такого. Ярость на судьбу, на врачей, на себя. Он ждал катарсиса, взрыва чувств, который смоет эту ледяную пустоту.

Но ничего не пришло. Только пустота. Глубокая, бездонная, звонкая тишина внутри. Он даже не виделся с отцом все последние недели. Боялся заходить в палату. Боялся встретиться с этим немым укором, с этой живой иллюстрацией расплаты. Он так и не поговорил с ним. Не сказал ни "прости", ни "спасибо". Не спросил про маму, про ее дневник, про то, как это — любить так сильно и так безнадежно. Теперь спрашивать было не у кого.

Его великая жертва, его мучительное решение, его готовность отдать часть себя — все это оказалось ненужным. Бесполезным. Театральным жестом перед пустым залом. Судьба, вселенная, Бог, статистика — что бы там ни было — поставило на его подвиге жирную, ироничную оценку: "Неудачник".

Неудачник в Москве — сбежал, когда стало трудно. Неудачник здесь — не сумел даже правильно принести себя в жертву. Неудачник как сын — не понял отца при жизни и опоздал с искуплением. Неудачник как брат — снова, в самый критический момент, оказался причиной боли для Ани.

Он стоял, глядя на пустую койку, и пытался вызвать в себе хоть что-то. Хоть слезу. Хоть сожаление. Но был только холод. И понимание абсурда. Все, что он делал эти недели — чинил краны, пек печенье, влюблялся, пытался стать лучше, — все это было попыткой построить домик из песка на краю пропасти. А пропасть была тут как тут. Она всегда была тут. И она просто поглотила того, кого он пытался спасти, оставив его самого на краю, с бесполезным мешком песка в руках.

Он вышел из палаты, прошел по длинному, слабо освещенному коридору. Мимо него шуршали санитарки, проходили врачи с озабоченными лицами. Жизнь больницы, не остановившаяся ни на секунду. Чья-то чужая боль, чьи-то чужие шансы. Его же боль была неоформленной, невыраженной. Она была пустотой, которая весила тонну.

Он вышел на улицу. Ночь была теплой, пахло скошенной травой и пылью. Он сел на лавочку у больничного забора, достал из кармана корпус телефона и аккумулятор. Посмотрел на них. Символическое отключение оказалось не символом силы, а жестом пионера, отрубившего телефонную связь перед тем, как его хижину сметет лавина. Никто не мог ему позвонить, чтобы сообщить, что лавина уже на подходе. Или позвонить, чтобы помочь.

Он собрал телефон, вставил аккумулятор. Нажал кнопку питания. Аппарат, старенькая ожил, замигал зеленым огоньком, начал ловить сеть. Скоро в нем появятся уведомления о пропущенных. Может, даже звонок от Вероники. Но звонить ей сейчас… что он скажет?

"Все зря. Отец умер. Моя жертва была комедией. Я снова ноль”.

Он смотрел на загорающийся монохромный экран и чувствовал, как пустота внутри начинает заполняться медленным, тяжелым, неподвижным осознанием полного и окончательного провала всего замысла, всего смысла, который он пытался встроить в свою жизнь за эти недели.

Судьба не просто отвергла его жертву. Она ее осмеяла. И теперь ему предстояло жить с этим. С сестрой, которая считает его виновным, с девушкой, которая верила в его "путь к себе". С ребенком в Москве, которого он никогда не увидит.

И с самим собой — человеком, который с таким трудом начал становиться настоящим, только чтобы обнаружить, что этому "настоящему" просто не на что опереться. Все рухнуло. И на месте руин была лишь эта тихая, всепоглощающая пустота.