Волков: Мой худший страх

Глава 55.

Следующие несколько дней растворились во времени. Лев не помнил их последовательности, не помнил, что он ел, спал ли он. Воспоминания представляли собой разрозненные кадры, лишенные звука и смысла.

Он помнил, как вернулся в квартиру после больницы. Включил свет. Увидел на кухонном столе кружку, из которой Аня пила чай накануне операции.

Помнил, как позвонил в ритуальное агентство. Говорил монотонно, называл даты, имена, как будто оформлял доставку мебели. Голос в трубке был сочувственно-деловым: — Соболезнуем. Стандартный пакет? Или с отпеванием?

Он выбрал стандартный. Отец в Бога не верил. Или верил? Лев не знал. Он не знал о нем ровным счетом ничего настоящего.

Помнил, как пришла Аня. Ее привезли из больницы, куда она попала после срыва. Ей кололи успокоительное, и она двигалась как сомнамбула, глаза пустые, стеклянные. Она прошла мимо него в свою комнату, не сказав ни слова, и закрылась. С тех пор они не разговаривали. Две тени в одной квартире, объединенные смертью и взаимным обвинением, которое было слишком тяжелым, чтобы его высказать.

А потом появилась Вероника. Она пришла сама, без звонка. Открыла дверь своим ключом. Она была в своей обычной одежде — джинсы, простая футболка, но на лице лежала та же профессиональная, сосредоточенная печаль, что и в утро его похмелья. Только теперь в ее глазах не было упрека. Была решимость.

— Я взяла отгулы, — сказала она просто.

Лев хотел возразить, сказать, что она не должна, что у нее работа, мать, своя жизнь. Но не было сил ни на протест, ни на благодарность.

И она осталась. Она не пыталась с ним говорить о высоком, не пыталась вытащить его из этого состояния. Вероника принесла еду, убирала в квартире.

Она спала рядом с ним, но не пыталась поговорить. Она словно говорила: “Ты не один. Даже если тебе кажется, что ты в пустоте, я здесь. Я вижу эту пустоту. И я не уйду”.

Лев цеплялся за это присутствие, как утопающий за обломок. Он не думал о будущем. Не думал о прошлом. Он просто существовал в этом подвешенном состоянии, где единственной реальностью были тихие шаги Вероники на кухне, стук кастрюли, запах заваренного чая. Она стала его живыми часами, его календарем, его связью с миром, который продолжал вращаться где-то там, за стенами его апатии.

И вот настал день похорон.

Лев одевался механически. Черные брюки, черная рубашка, черный пиджак — все было немного ему мало, немного чужое. Он смотрел на себя в зеркало и не узнавал. В отражении был какой-то формальный, посторонний мужчина, которому предстоит выполнить тягостную обязанность.

Вероника подошла к нему, поправила воротник. На ней было простое черное платье, которое он никогда раньше не видел. Оно было скромным, без украшений, и от этого она казалась еще более хрупкой и одновременно невероятно взрослой. Их взгляды встретились в зеркале. Он искал в ее глазах ту самую опору, то рациональное спокойствие, которое спасало его раньше.

Но увидел другое. Всепоглощающую, бездонную скорбь. Не за отца — она почти не знала Виктора Петровича. И не только за него, Льва. Это была скорбь за все. За сломанную жизнь мужчины, который умер на операционном столе. За израненную душу женщины, которая рыдала на больничном полу. За него, Льва, который стоял теперь в чужом пиджаке с пустотой внутри. За их хрупкое, зарождающееся счастье, которое теперь было отравлено этим черным днем.

Это была скорбь миротворца, который видит, как рушится хрупкий мир, и не может ничего сделать, кроме как присутствовать при этом разрушении и чувствовать боль за всех его участников.

Этот взгляд пронзил его сильнее, чем любые слова. В нем не было надежды. Не было обещания, что "все будет хорошо". Было только понимание масштаба потери и принятие этой боли. Она не пыталась ее уменьшить. Она разделяла ее. Полностью.

Он отвернулся, не в силах выдержать эту глубину.

Похороны прошли как плохой, чужой сон. Небольшая группа людей у свежей могилы на городском кладбище. Пару подруг Ани с завода, которые пришли её поддержать. Несколько соседей, пришедших больше из любопытства, чем из жалости. Главврач приехал на десять минут, молча постоял, кивнул Льву и уехал. Константина не было — он, наверное, был на дежурстве или просто не мог смотреть в глаза семье пациента, которого не смог спасти.

Аня стояла, поддерживаемая под руку одной из своих подруг. Она была бледной как полотно, губы плотно сжаты, глаза сухие и пустые. Она смотрела на гроб, но, казалось, не видела его. Она ушла куда-то глубоко внутрь себя, в то место, куда не доставали ни слова священника, которого Лев все же нанял, на всякий случай, ни плач чужих женщин.

Лев стоял в стороне. Не в первом ряду, а чуть поодаль, как посторонний наблюдатель. Он чувствовал на себе взгляды — сочувствующие, осуждающие, любопытные.

"Сын, который приехал, когда все было кончено". "Московский, видать". "Говорят, хотел печень отдать, да не успел".

Шепоток, настоящий или воображаемый, ползал у него за спиной.

И сквозь эту толпу, сквозь черные одежды и бледные лица, он снова искал ее. Ветер шевелил полы ее черного платья и светлые пряди волос, выбившиеся из-под простого черного же платка. Она смотрела на него. И снова — тот же взгляд. Бездонная, тихая, разделенная скорбь. Она смотрела, принимая его боль, его вину, его пустоту, и отражая ее назад, умноженную на свое собственное, острое чувство несправедливости мира.

В этот момент он понял, что потерял отца дважды. Первый раз — много лет назад, когда между ними выросла стена. Второй раз — сейчас, когда не стало даже возможности эту стену разрушить. И эта вторая потеря было страшнее.

Когда гроб начали опускать, Аня издала тихий, сдавленный звук, больше похожий на стон, и ее подруга обняла ее крепче. Лев не пошевелился. Он смотрел, как деревянный ящик исчезает в сырой, темной яме, и думал только об одном: вот и все. Конец истории. Конец долга. Конец попытки.

Теперь только жизнь. Та самая жизнь, в которой он снова оказался банкротом. Но на этот раз — не один. С девушкой, чьи глаза хранили всю скорбь мира и которая, почему-то, все еще была здесь.