Волков: Мой худший страх

Глава 56.

После похорон они вернулись в квартиру Волковых. Аня, не говоря ни слова, прошла в свою комнату и снова закрылась. Лев остался стоять посреди гостиной в своем черном пиджаке, не зная, что делать с этим костюмом, с этим днем, с самим собой.

Вероника молча помогла ему снять пиджак, аккуратно повесила. Потом сказала, почти шепотом:

— Мне нужно домой. Мама… я ей сказала только, что на похоронах. Она ждет.

Он кивнул, не в силах найти слова. Ее уход казался ему еще одним погружением в пустоту, но возражать он не мог. Она и так отдала ему слишком много своих дней, своей силы.

Она ушла, пообещав завтра зайти. Дверь закрылась, и он остался один с гробовой тишиной и запахом похоронных цветов, который кто-то принес и оставил в прихожей.

Вероника шла домой, и каждая ступенька давалась ей с невероятным трудом. Не физическим — душевным. Она несла на себе тяжесть нескольких дней: бессонные ночи рядом с молчаливым, опустошенным Львом, напряжение ожидания, горечь неудачи, чужую, но от этого не менее острую боль Ани, и, наконец, сегодняшнюю, давящую церемонию. Все это оседало внутри тяжелым, холодным свинцом. Она хотела только одного — добраться до своей комнаты, закрыть дверь, упасть на кровать и, может быть, наконец заплакать. Не из-за Льва, не из-за его отца, а из-за всего этого несправедливого, сломавшегося мира.

Она открыла дверь своим ключом. В прихожей горел свет — мать была дома. Вероника попыталась пройти на цыпочках в свою комнату, но было уже поздно.

— Вероника? — голос Ольги Николаевны раздался из кухни. Он был ровным, но в нем слышалась сталь. — Зайди, пожалуйста.

Вероника замерла. Она не хотела разговоров. Не хотела объяснений. Не хотела видеть материнского осуждения, которое сейчас, она знала, будет вдесятеро сильнее.

— Мам, я устала. Поговорим завтра.

— Нет, — ответила мать, и ее тон не допускал возражений. — Зайди. Сейчас.

Вероника, покорно, как осужденная, прошла на кухню. Ольга Николаевна сидела за столом, перед ней стояла чашка остывшего чая. Она не была в халате. На ней был ее строгий, учительский костюм, словно она готовилась не к домашнему вечеру, а к педсовету. Ее лицо было бледным, губы плотно сжаты.

— Ну, — начала она без предисловий. — Похоронили?

Вероника кивнула, опустив глаза.

— И как твой… принц? Держится? Или уже свалился в истерику, как и полагается слабому человеку?

— Мама! — вырвалось у Вероники, и ее собственный голос прозвучал хрипло от усталости и обиды. — Человек умер! Его отец!

— Его отец-алкоголик, который довел себя до такого состояния сам, — холодно парировала Ольга Николаевна. — И умер, не дождавшись спасительной жертвы от сынка, который тоже, как я понимаю, оказался не на высоте. История в духе дешевого романа. Только в романах герои в конце воскресают. А в жизни — просто остаются мокрым местом. И тянут за собой всех вокруг.

Каждое слово било точно в цель, в самое больное, в те самые сомнения, которые Вероника тщательно заглушала в себе все эти дни, чтобы иметь силы поддерживать Льва. Она чувствовала, как внутри что-то рвется.

— Он пытался! — воскликнула она, и слезы, которых она так долго не подпускала к себе, наконец хлынули. — Он хотел сделать правильно! Он хотел исправить!

— И что он исправил? — мать встала, ее голос зазвенел ледяной яростью. Она подошла к дочери вплотную. — Он принес тебе одни слезы и нервный срыв! Он заставил тебя пропадать сутками бог знает где, врать матери! Он втянул тебя в свою грязную, безнадежную историю! Я же говорила! Говорила, что ничего хорошего из этого не выйдет! Что он сломается при первом же серьезном испытании! И что? Он сломался?

— Он не сломался! — рыдала Вероника, отступая. — Он просто… он в шоке! У него горе!

— Горе? — Ольга Николаевна фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что Вероника вздрогнула. — Какое у него может быть горе к человеку, которого он бросил и презирал? Это не горе. Это самолюбование. Игра в глубокого страдальца. А ты… ты ведешься на это. Ты, моя умная, перспективная дочь! Ты позволила этому… этому проходимцу…

— Он не проходимец!

— А кто он?! — крикнула мать, наконец сорвавшись. Ее выдержка, ее педагогическое спокойствие лопнули, обнажив голый, материнский страх и ярость. — Кто он, Вероника?! Он тебе что, сделал предложение? Обещал светлое будущее? Нет! Он тебя использовал! Как удобное плечо, чтобы поплакать! Как сиделку! А теперь, когда спектакль окончен, он повернется к тебе спиной и уедет в свою Москву! Или останется здесь, развалиной, которую тебе придется тащить на себе! И ты еще спрашиваешь, почему я против?!

— Я не спрашиваю! — закричала в ответ Вероника, ее голос сорвался на визг. — Я не спрашиваю, почему ты против! Я уже все поняла! Ты ненавидишь его! Ненавидишь за то, что он другой! За то, что он показал мне, что жизнь может быть не только по твоим правилам! За то, что я… я была с ним счастлива! Хотя бы эти несколько недель!

Она выпалила это, и сразу же поняла, что совершила ошибку. Слово "счастлива" стало последней каплей.

Лицо Ольги Николаевны исказилось. Не от злости. От чего-то более страшного — от горького, почти физического разочарования.

— Счастлива, — прошептала она, и в ее шепоте был лед. — О, да. Большое счастье. Особенно сейчас, когда ты стоишь передо мной вся в слезах, с трясущимися руками. Прекрасное счастье… — она сделала паузу, впиваясь взглядом в дочь, и выдохнула то, что, видимо, копила и боялась произнести все это время: — Понесла? Да? От этого урода ты уже понесла?

Время остановилось. Вероника почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Она смотрела на мать широко раскрытыми глазами, полными такого ужаса и стыда, что они, казалось, вот-вот лопнут.

— Что? — только и смогла выдохнуть она.

— Тошнота по утрам, усталость, головокружение. Ты думала, я не вижу? Ты думала, я не знаю, как это выглядит? Ты от него беременна!

Это был уже не вопрос. Это был приговор.