Волков: Мой худший страх

Глава 57.

Вероника не помнила, как добежала до дома Волковых. Ноги несли её сами, обходя лужи, тёмные подъезды и глухие дворы. В ушах стоял оглушительный грохот падающего велосипеда, смешанный с материнским криком. Перед глазами плясало искореженное колесо цвета морской волны. Всё внутри вывернуто наизнанку, разорвано, растоптано.

Она влетела в подъезд, вверх по лестнице, к знакомой двери. Постучала. Стучала долго, отчаянно, пока дверь не открыл Лев. Он стоял в темноте прихожей, бледный, с потухшими глазами, и казался ей призраком из её собственного кошмара.

– Вероника? – его голос был хриплым от недавнего молчания. – Что случилось?

Она не ответила. Просто шагнула вперёд и обняла его, вцепившись пальцами в его спину, как в последнюю надежду. Её тело тряслось от беззвучных рыданий. Он замер на секунду, потом его руки медленно, неуверенно обняли её в ответ.

– Мама…, – выдохнула она в его грудь. – Она… она выкинула велосипед. Всё сломала.

Он ничего не сказал. Просто держал её. Его молчание было красноречивее любых слов. В этом доме тоже всё было сломано.

Потом из глубины квартиры донёсся странный звук – тихий стон, потом грохот падающего предмета. Они разъединились. Лев кинулся в комнату Ани. Вероника, вытирая лицо, последовала за ним.

Аня лежала на полу рядом с кроватью, полубессознательная. Возле неё валялась опрокинутая тумбочка, разбитый стакан с водой. Её лицо было покрыто холодным потом, глаза закатились. Она бормотала что-то невнятное – то ли имя отца, то ли проклятия.

– Аня! – Лев бросился к ней, пытаясь поднять.

– Не трогай! – вырвалось у Вероники, и её голос, несмотря на слёзы, прозвучал резко, профессионально. Она отстранила его, опустилась на колени рядом с Аней, проверила пульс на шее, приподняла веки. – Истерика, на фоне шока и голода. Нужно перенести на кровать.

Они вдвоём осторожно подняли Аню, уложили. Вероника смочила полотенце в холодной воде, протёрла ей лицо, шею, запястья. Действовала быстро, автоматически, как на работе. Это были знакомые, спасительные движения. Пока руки делали что-то нужное, голова переставала думать о своём собственном горе.

– У тебя есть валерьянка? Нашатырь? – спросила она Льва, не глядя на него.

Он кивнул, исчез и вернулся с пузырьком и ваткой. Вероника дала Ане понюхать, потом заставила её сделать несколько глотков воды. Постепенно дыхание Ани выровнялось, глаза прояснились, но в них не было осознанности, только пустая, усталая боль. Она отвернулась к стене и затихла.

– Пусть спит, – тихо сказала Вероника. – А ты, – она повернулась к Льву, – пошли на кухню.

Он послушно последовал за ней. На кухне было темно. Она включила только маленькую лампочку над плитой, создавая островок света в море ночи. Села на стул. Он сел напротив, опустив голову на руки.

– Спасибо, – пробормотал он. – За Аню.

– Не за что, – ответила она, и её голос снова был ровным, почти клиническим. Но внутри всё кипело. То, что она узнала дома, давило. Она ждала, что он заговорит. Что выскажет своё горе, свою пустоту. Она была готова слушать, как слушала все эти дни.

Но он заговорил о другом. Сначала медленно, сбивчиво, потом поток слов, как прорвавшаяся плотина.

– Я… я не рассказал тебе всего, Вероника. Про Соню, – Лев не смотрел на неё. – Она не просто хотела вернуть меня в проект. Она… беременна. От меня.

Вероника замерла. Казалось, сердце остановилось на полпути между ударами. Слова её матери, только что звучавшие как чудовищное обвинение, теперь отозвались ледяным эхом в его устах.

– Она использовала это, – его голос стал горьким, срывающимся. – Как рычаг. Она… она не хочет семью. Она хочет контроль. Ребёнок для неё – инструмент. Чтобы привязать меня. Чтобы заставить быть тем, кем я не могу быть. А я… я…

Он поднял на неё глаза, и в них была такая мука, такая беспомощность, что её собственная боль на секунду отступила, уступив место острому, режущему состраданию.

– Я отказался, – прошептал он. – Сказал, что буду платить, но не вернусь. Что делаю операцию. Что это мой путь. А она… она сказала, что ребёнок будет только её. Что я никогда его не увижу. И… и я согласился. Я отказался от собственного ребёнка, Вероника. Я… какой же я после этого?

Он снова опустил голову, и его плечи затряслись. Он не плакал. Просто трясся, как в лихорадке.

Вероника слушала. Каждое слово падало в неё, как раскалённая капля металла. Беременность Сони. Шантаж. Его отказ. Его чувство вины. И её собственная, свежая, ещё не осознанная до конца догадка – нет, уже почти уверенность – билась в груди, требуя выхода. Тошнота подкатила с новой силой, горьким комом подступила к горлу. Она сглотнула, стиснула зубы.

И в этот миг, глядя на его согбенную спину, на его абсолютное, всепоглощающее поражение, её охватила леденящая ясность. Хрустальная, безжалостная, как диагноз безнадёжного больного.

Если она скажет ему сейчас. Сейчас, когда он сломлен смертью отца, предательством Сони, собственной виной. Если она произнесёт: “А если и я беременна.” Что будет?

Что если тогда он останется? Не потому что захочет, не по велению сердца, а из чувства долга? Чтобы искупить отказ от ребёнка Сони. Он станет пленником. А ведь Вероника даже не до конца уверена!

Да, он будет с ней, будет отцом её ребёнку. Но будет ли он счастлив? Кем он будет работать? Нет, Лев сломается под этим грузом. Или возненавидит её, как ненавидел себя сейчас.

А она любила его. Любила той тихой, прочной любовью, которая росла в ней неделя за неделей. Любила даже его слабости, его неумелость, его попытки стать лучше. И именно поэтому она не могла этого допустить. Не могла позволить своей любви, их будущему ребёнку, стать клеткой для человека, который только-только нашёл в себе силы сделать страшный, но свой выбор.

Её любовь в этот миг преобразилась. Она стала жестоким милосердствием. Жестоким – по отношению к себе. Потому что молчать сейчас было хуже любой физической боли. Милосердным – по отношению к нему. Потому что давало ему единственный шанс на свободу. Не от неё. От самого себя.