Волков: Мой худший страх

Глава 58.

Тем временем, в другом конце города, в тишине кабинета, разворачивалась другая драма. Ольга Николаевна Смирнова сидела на краешке стула напротив массивного стола. Её осанка, обычно безупречно прямая, была слегка ссутулена. На лице, лишённом обычной строгой собранности, читалась растерянность и глубокая, почти паническая усталость. Она смотрела на мужчину по ту сторону стола.

Константин выглядел спокойным, даже умиротворённым. Он не суетился, не задавал лишних вопросов. Он выслушал её взволнованный, сбивчивый рассказ о подозрениях, о скандале, о разбитом велосипеде. Выслушал молча, лишь изредка кивая. Его внимательность была профессиональной, почти терапевтической.

– Ольга Николаевна, – начал он, когда она замолчала, исчерпав слова и силы. Его голос был низким, бархатистым, успокаивающим. – Прежде всего, вы должны взять себя в руки. Истерика и скандалы – худшие советчики в таких ситуациях.

– Но она… она же…, – мать Вероники сделала беспомощный жест. – Она губит свою жизнь! Этот несостоявшийся… этот…

– Волков, – мягко подсказал Константин. – Да. История печальная. И, судя по всему, для него она закончилась. Он в глубоком кризисе, ни о чём, кроме собственного горя и вины, думать не способен. А Вероника… Вероника – сильная девушка. И добрая. Слишком добрая, возможно. Она взяла на себя роль сиделки и психотерапевта для всей его семьи. Это благородно, но… истощает.

– Именно! – воскликнула Ольга Николаевна, ухватившись за его слова. – Она истощает себя! А теперь ещё и это… это…, – она не могла произнести слово вслух, лишь провела рукой по низу живота.

Константин наклонился вперёд, сложив руки на столе.

– Давайте говорить откровенно. Вы подозреваете, что ваша дочь беременна. На каком основании? Только на симптомах? Или были… прямые подтверждения?

– Она не признаётся! – выдохнула мать. – Но я вижу! Я же не слепая! Тошнота, головокружение, задержка… И её состояние, эта какая-то отрешённая решимость… Она как будто готовится к чему-то ужасному!

– Вероника, – произнёс Константин её имя с лёгкой, почти незаметной интонацией, которая заставила Ольгу Николаевну насторожиться. – Она замечательный специалист. Очень чуткая. У неё большое будущее в медицине. Жаль, если это будущее будет омрачено… необдуманными поступками.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– Аборт, – продолжил он уже более твёрдо, видя, как мать вздрагивает от этого слова, – в её случае, я считаю, не нужен. И даже вреден. И морально, и физически. Организм молодой, здоровый. Роды пройдут хорошо. А вот последствия прерывания первой беременности… могут аукнуться.

Ольга Николаевна смотрела на него широко раскрытыми глазами. Он говорил так спокойно, так рационально, будто обсуждал план лечения, а не судьбу её дочери и нерождённого ребёнка.

– Но как…, – прошептала она. – Как она будет одна? С ребёнком? Без образования? Без поддержки? Этот Лев… он не отец! Он тряпка!

Константин медленно откинулся на спинку кресла. В его глазах мелькнуло что-то твёрдое, решительное.

– Она не будет одна, – сказал он тихо, но очень отчётливо.

В кабинете повисла тишина. Ольга Николаевна не поняла с первого раза. Потом поняла. И её охватил холодный, животный ужас.

– Что… что вы хотите сказать?

– Я говорю, что готов взять на себя ответственность, – произнёс Константин, и теперь в его голосе не было бархатистости. Была сталь. – За Веронику. И за ребёнка. Если, конечно, беременность подтвердится.

– Вы… вы женитесь? На моей дочери? – голос матери сорвался на визгливый шёпот. – Но вы… вы же… вам…

– Мне тридцать пять, – спокойно констатировал он. – Веронике – девятнадцать. Разница, безусловно, есть. Но что с того? Я состоявшийся человек. У меня есть положение, стабильный доход, репутация. Я могу обеспечить её и ребёнка всем необходимым. Я могу дать ей возможность спокойно доучиться, сделать карьеру. Никаких скандалов, никакой борьбы за выживание. Тихая, достойная жизнь.

Он говорил это как аксиомы. Как будто предлагал не брак, а выгодную инвестицию.

– Но она… она вас не любит! – вырвалось у обычно собранной Ольги Николаевны.

Константин усмехнулся, коротко и беззвучно.

– Любовь – понятие растяжимое. Уважение, доверие, благодарность, общие интересы – это куда более прочная основа для семьи, чем юношеская страсть к первому встречному с трагической судьбой. Тем более что страсть эта, судя по всему, уже выгорела, оставив после себя лишь пепел долга.

Он встал, подошёл к окну, глядя на темнеющий больничный двор.

– Срок, если она и правда беременна, – маленький. Несколько недель. Никто ничего не узнает. Мы быстро оформим отношения. Скажем, что познакомились здесь, в больнице. Сошлись характерами. Кто будет придираться? У меня репутация. У неё – будущее. А ребёнок…, – Константин обернулся, и в его взгляде было что-то, от чего у Ольги Николаевны похолодела кровь, – ребёнок будет расти в полной семье, с отцом-врачом. Я приму его как своего.

Он говорил о нерождённом ребёнке как о потенциальном пациенте, которого нужно правильно лечить, или о проблеме, которую нужно элегантно решить. В его предложении не было ни капли личного чувства к Веронике. Была холодная, беспощадная логика. И страшная, почти циничная "забота".

Ольга Николаевна сидела, парализованная. Её худший кошмар – беременность дочери от неудачника – подменялся другим, возможно, ещё более чудовищным: брак по расчёту с человеком, который был старше её дочери на двадцать лет и смотрел на неё как на удачный проект. Но… но в его словах была и своя, извращённая правда. Это был выход. Выход из позора, из нищеты, из неопределённости. Выход, гарантирующий стабильность, покой, респектабельность. Всё то, чего она сама так желала для дочери.

Он видел её смятение. Подошёл ближе, опустил голос.

– Подумайте, Ольга Николаевна. Что лучше для Вероники? Одна, с ребёнком на руках, с клеймом "брошенной", без денег, с сорванной учёбой? Или замужем за уважаемым врачом, с поддержкой, с возможностью реализоваться? Я не буду ей тираном. Я буду… покровителем. Она будет свободна в своих профессиональных устремлениях. А вы… вы будете спокойны за её будущее.