Волков: Мой худший страх

Глава 59.

Разговор с Константином повис над Ольгой Николаевной тяжелым, удушающим покрывалом. С одной стороны — леденящий ужас от его расчетливой, почти хирургической логики. С другой — мерзковатое, предательское облегчение: выход есть. Не красивый, не честный, но выход.

Пока она шла домой, эти две силы разрывали ее изнутри. К тому времени, как она поднялась на свой этаж, страх победил. Она боялась не за дочь, а за то, что предложение Константина может сорваться из-за ее колебаний. Его слова о "маленьком сроке" и необходимости действовать быстро жгли сознание, как напалм. Нельзя терять ни дня.

В квартире было тихо. Вероника, видимо, так и не вернулась от Волковых. Это лишь подлило масла в огонь материнской ярости, теперь уже смешанной с паникой. Она не просто там, у этих несчастных. Она, возможно, уже говорит с этим Львом, признается… или, что еще хуже, строит с ним какие-то безумные планы.

Ольга Николаевна прошла на кухню. Стратегия, выработанная за годы учительской борьбы с непослушными подростками, сработала молниеносно: нужно действовать жестко, решительно, до того как объект спохватится и начнет сопротивляться.

Вероника вернулась поздно. Лицо ее было бледным, под глазами — глубокие синяки усталости. Она вошла, разулась и молча направилась в ванную.

— Стой, — голос матери остановил ее, как удавка. — Мы уезжаем.

Вероника обернулась с недоумением.

— Куда? Мама, я смертельно устала.

— Собирайся.

— Мама, я не поеду никуда в таком состоянии. О чем ты?

— О том, что мы проясним один вопрос. Раз и навсегда. — Ольга Николаевна подошла к ней вплотную. Ее глаза горели странным, нездоровым блеском. — Ты говоришь, что не беременна. Хорошо. Докажи. Пройдем обследование. В частной клинике. Сейчас. И если я ошибаюсь — я извинюсь. За все слова. За велосипед. За все. А если нет…, — она не договорила, но угроза в ее голосе была ощутимой, как нож у горла.

Вероника отшатнулась. Это было уже не просто подозрение, не скандал. Это был ультиматум. И она была слишком измотана, слишком опустошена последними днями, чтобы бороться.

— Это унизительно, — тихо сказала она, и голос ее дрогнул.

— Нет! — рявкнула мать. — Унизительно — врать матери в глаза и губить свою жизнь! Одевайся. Или я позову соседей и скажу, что тебе плохо и нужно срочно тащить тебя к врачу. Выбирай.

Жестокость этого выбора парализовала Веронику. Она видела, что мать не шутит. Та была способна принебресь принципами, лишь бы добиться своего. И у Вероники не осталось сил сопротивляться.

Ольга Николаевна заказала такси. Поездка в клинику прошла в гробовом молчании. Вероника сидела рядом с матерью, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на плывущие мимо огни. Она чувствовала себя не человеком, а вещью, которую везут на инспекцию.

В частной клинике, куда они приехали уже к самому закрытию, Ольгу Николаевну, видимо, ждали. Их приняли без очереди, с подобострастными кивками. Веронику отвели в кабинет УЗИ. Процедура была быстрой, безличной. Врач-сонограф, немолодая женщина с усталыми глазами, водила датчиком по ее животу, глядя на экран старенького аппарата. Вероника смотрела в потолок, стараясь ни о чем не думать. Но сердце бешено колотилось, выдавая ее.

— Ну что, доктор? — спросила Ольга Николаевна, когда врач закончила и начала вытирать гель салфеткой.

Та посмотрела на нее, потом на Веронику.

— Беременность маточная. Срок небольшой. Все соответствует норме.

Слова прозвучали негромко, но в тишине кабинета они грянули, как взрыв. Вероника зажмурилась. Внутри нее действительно росла новая жизнь. От того, кого она только что отпустила с таким трудом.

Она ожидала, что мать разразится новой тирадой, криком, слезами. Но та стояла совершенно неподвижно. Только ее лицо стало каменным, а в глазах, устремленных на экран, где еще несколько секунд назад пульсировала маленькая, чужая точка, бушевала целая буря — торжество, отчаяние, страх и… странная, ледяная решимость.

— Спасибо, доктор, — сказала Ольга Николаевна ровным голосом. — Мы все поняли.

Она взяла Веронику за локоть — нежно, но с такой силой, что та не могла вырваться, — и вывела из кабинета. Не забирая заключение. Не задавая вопросов. Они молча вышли из клиники, сели в машину.

Дорога домой была еще более невыносимой, чем дорога туда. Мать не сказала ни слова. Но это молчание было страшнее любых криков. Оно было наполнено железной, бесповоротной решимостью.

Дома она первым делом, все еще молча, прошла в гостиную, к розетке, откуда торчал шнур стационарного телефона. Резким движением выдернула его из стены. Потом подошла к Веронике.

— Сейчас ты идешь в свою комнату. И остаешься там. Выходить не нужно. Я разрешу — выйдешь.

— Мама, ты что, запираешь меня? — в голосе Вероники прозвучал испуг.

— Я спасаю тебя от твоей же глупости, — холодно ответила Ольга Николаевна. — Чтобы ты не натворила еще больших бед. Чтобы не побежала к нему с этой… новостью. Чтобы не решила чего в порыве. Теперь все будет по-моему.

Она подтолкнула Веронику в сторону ее комнаты. Та, в состоянии шока, позволила себя загнать. Дверь за ней захлопнулась. Послышался звук поворачивающегося в замке ключа снаружи.

Вероника медленно опустилась на кровать, обхватив живот руками. Внутри, под ладонями, пока ничего не чувствовалось. Но она знала. Ее ребенок. И его отец, который, возможно, в эту самую минуту решал, остаться ему или уехать, даже не подозревая, что его выбор теперь имеет двойной вес. Ну какая же она трусиха! Нужно было сразу ему рассказать.

А через тонкую дверь она услышала, как мать вышла на лестничную площадку. Услышала ее голос, громкий, четкий, обращенный к соседке, тете Кате, которая жила напротив и любила посплетничать.

— Катерина Петровна! К вам просьба! Предупредите, пожалуйста, если к нам будут приходить. Особенно этот… молодой человек, что раньше приходил. Вероника заболела, ей нужен полный покой. Я сама за всем прослежу, но если что — сразу ко мне.