Волков: Мой худший страх

Глава 61.

Три дня домашнего ареста растянулись в вечность. Комната, когда-то бывшая ее крепостью, превратилась в камеру. Воздух стоял спертый, напоенный запахом ее собственного страха и тихой, невысказанной ярости. Вероника почти не вставала с кровати. Она прислушивалась к звукам за дверью: шаги матери, уходящей на работу и возвращающейся, скрип ключа в замке, тихий разговор с соседкой через дверь.

Ей приносили еду — простую, безвкусную, как в больничной столовой. Мать не вступала в разговоры. Она просто ставила тарелку на стол, бросала короткий, испытующий взгляд и уходила, снова запирая дверь. Это молчание было страшнее любых криков. Оно означало, что решение принято, обсуждению не подлежит, и ей остается только подчиниться.

Вероника лежала и думала. Думала о крошечной жизни внутри себя, о Льве. Что с ним? Как он там, один, с больной Аней? Он уже уехал? Последовал ее молчаливому благословению на свободу? Мысль о том, что он мог уехать, не зная о ее беременности, вызывала странное чувство — не обиды, а горького облегчения. Пусть уж лучше уедет. Пусть будет свободен. Тогда и ее жертва будет не напрасной.

Но другая мысль, темная и настойчивая, стучала в висках: а если он не уехал? Если он заперт в своей беде так же, как она заперта в своей? Если он нуждается в ней сейчас даже больше, чем прежде? Эта мысль не давала покоя. Она представляла его лицо — потерянное, измученное, таким, каким видела его в день похорон. И сердце сжималось от острой, физической боли.

На четвертый день мать вернулась с работы раньше обычного. Она вошла в комнату без стука, с лицом, выражающим деловую решимость.

— Вставай, — сказала она. — Одевайся прилично.

— Куда? — тупо спросила Вероника, не двигаясь.

— В больницу. Писать заявление об увольнении.

Слова повисли в воздухе, острые и неоспоримые. Вероника медленно села на кровати.

— Увольнении? Мама, я не могу…

— Можешь. И должна. Сплетни уже поползли. Что ты "в запое", что мужика себе нашла и загуляла. Чем дольше ты не появляешься, тем гаже будут догадки. Нужно все оформить чисто, по собственному желанию. Скажем, по семейным обстоятельствам. А потом… потом, когда родишь и выйдешь замуж, твой муж будет решать, пойдешь ты на работу или нет. Если будешь хорошей женой, он, возможно, и разрешит. Или поможет устроиться куда получше, может, даже в частную клинику.

Вероника смотрела на мать и вдруг с леденящей ясностью поняла: этот человек — ее мать — больше не союзник. Она — тюремщик. И тюрьма, которую она строит, называется "спасение". Чтобы вырваться, нужен был не скандал, не слезы. Нужен был хитрый, обходной маневр.

Мысли закрутились с невероятной скоростью. Это был шанс. Предлог выйти из дома. Вырваться из-под контроля хотя бы на час. И в больнице… в больнице она могла узнать о Льве. Узнать, здесь ли он еще. А если здесь… если он не уехал…

Новая, дерзкая мысль, как молния, пронзила ее сознание. Побег. Не к нему в дом — это было бы слишком очевидно, мать сразу найдет. Но… в Москву. Туда, куда она отпустила его самого. У него же получилось заработать, построить карьеру. Пусть не с нуля, с помощью Сони, но получилось! А она… она сильнее. У нее есть руки, голова, профессия. Она найдет работу: медсестрой, сиделкой, да кем угодно! Она выживет. И родит ребенка там, где ее не будут держать под замком, где ее не будут выдавать замуж за человека, который смотрит на нее как на выгодное вложение.

Это было безумием. Беременная женщина, без денег, без плана, в чужом городе… Но разве то, что предлагала мать, не было безумием другого рода? Брак с человеком, которого она не любит и который видит в ней лишь инкубатор для наследника и украшение для своей репутации? Это было медленное, респектабельное удушение.

— Хорошо, — тихо сказала Вероника, опуская глаза. — Я напишу заявление.

В ее голосе не было смирения. Была усталая покорность, которую мать, видимо, приняла за капитуляцию. Та кивнула, удовлетворенная.

— Умница. Одевайся. Я подожду в прихожей.

Вероника встала, надела брюки и блузку, сверху — теплый кардиган и ветровка. Руки дрожали, когда она застегивала пуговицы. Она посмотрела в зеркало. Бледное лицо, огромные глаза. В них горело не отчаяние, а решимость.

Выход из квартиры был похож на конвоирование заключенного. Мать шла с ней вплотную, не спуская с нее глаз. Они сели в автобус. Ехали молча. Мать смотрела в окно, но Вероника чувствовала ее напряженное внимание, направленное на себя. Она сидела неподвижно, глядя на свои сложенные на коленях руки, и строила план.

В больнице все было как всегда: запах антисептика, спешащие люди, гул голосов. Мать проводила ее прямо в кабинет старшей медсестры отделения. Та, увидев Веронику, с жалостью покачала головой.

— Вероничка, слышала, ты нездорова. Ольга Николаевна, здравствуйте.

— Здравствуйте, — кивнула мать, занимая позицию у двери, будто перекрывая путь к отступлению. — Да, беда. Дочь пишет заявление. Врачи настаивают на полном покое.

Старшая медсестра вздохнула и протянула Веронике бланк. Та взяла ручку. Перед ее глазами поплыли строчки: "Прошу уволить меня по собственному желанию…" Она подписала, не вчитываясь. Какая разница? Это уже не ее жизнь.

— Подожди тут, — сказала мать, забирая заявление. — Я отнесу в отдел кадров, оформлю все быстро. Не двигайся с места.

Она вышла, оставив Веронику в кабинете под присмотром старшей медсестры, которая сейчас листала какие-то бумаги. Минутная передышка.

— Валентина Петровна, — тихо, чтобы не слышно было за дверью, спросила Вероника. — Вы не видели Льва Волкова? Сын того пациента, что недавно…

Медсестра подняла на нее глаза, и в них мелькнуло что-то недоброе.

— Видела, вчера он тут шлялся. Потом…, — она фыркнула, — У него в кабинете с Константином Борисовичем стычка вышла. Константин потом ходил с синяком. А Волкова больше не видели.

Сердце Вероники забилось часто-часто. Возможно, он еще не уехал!