Волков: Мой худший страх

Глава 62.

Тишина в квартире Волковых была гулкой и тяжелой, как воздух перед грозой. Лев сидел на кухне, уставившись в стену. Перед ним стоял недопитый стакан чая, давно остывший. Все его существо было натянуто, как струна. Из оцепенения его вывели два звука: слабый стон из комнаты сестры и сразу за ним — резкий, неожиданный звонок в дверь.

Он вздрогнул, как от удара током. Кто? Врач? Константин, чтобы продолжить вчерашний "разговор"? Или… Нет, не она. Не может быть.

Он медленно поднялся, прошел в прихожую и открыл дверь.

На пороге стояла Ольга Николаевна Смирнова. Она была одета в строгий, темный костюм. Ее лицо было бесстрастным, как маска, но в глазах горел холодный, оценивающий огонь. Она смотрела на него так, будто он был не человеком, а неудобным пятном на ковре, которое предстояло вывести.

— Лев, — произнесла она, не здороваясь. — Нам нужно поговорить.

Ее тон был не просительным, а констатирующим. Она уже решила, что войдет.

Лев молча отступил, пропуская ее. Она прошла в гостиную, огляделась быстрым, брезгливым взглядом, будто оценивая степень запустения, и села на край дивана, не снимая пальто. Лев остался стоять.

— Как сестра? — спросила она, но вопрос звучал формально, как обязательная часть протокола.

— Плохо, — коротко бросил Лев. — Спит.

— Жаль. Сильная девушка, справится. — Она отложила сумку на пол рядом с собой и сложила руки на коленях. — Я пришла поговорить о Веронике.

Лев почувствовал, как все внутри сжалось. Он ничего не сказал, только нахмурился.

— Ситуация, как вы понимаете, вышла из-под контроля, — продолжила Ольга Николаевна ровным, учительским голосом, будто объясняла сложную тему нерадивому ученику. — Моя дочь, в силу своей молодости и… излишней мягкости, позволила себе увлечься. Ввязалась в историю, которая ей не по силам. И теперь ей грозит полное крушение всех планов, всей карьеры. Я не могу этого допустить.

— Что вы хотите? — хрипло спросил Лев.

— Я хочу, чтобы вы ее оставили в покое, — сказала она прямо, без обиняков. — Не звонили, не приходили, не пытались искать встреч. Вы ей не пара. Вы — проблема. А у нее вся жизнь впереди.

Лев засмеялся — коротко, горько.

— Вы думаете, я ее не оставлял? Я ее… я сам пытался уйти. Она сама…

— Она сама ничего не понимает! — голос матери вдруг зазвенел сталью, хотя лицо ее оставалось неподвижным. — Она жалеет вас. Как жалеет бездомную собаку. Это не чувства, Лев. Это медицинский синдром — желание спасать. А вы… вы сейчас именно тот, кого нужно спасать. Но своей жизнью она за это расплачиваться не должна.

Она сделала паузу, давая словам впитаться.

— У нее есть шанс на прекрасное будущее. Стабильное, обеспеченное, уважаемое. Она выйдет замуж за достойного человека. За врача. За того, кто может дать ей все, о чем она мечтает. И кто ценит ее по-настоящему.

— Константина, — выдавил Лев. Имя обожгло ему язык.

— Да. Константина Борисовича. Умного, состоявшегося мужчины. Который давно ее любит.

Лев смотрел на нее, не веря своим ушам. "Давно любит"? Он вспомнил взгляды Константина на Веронику в больнице — профессиональную заинтересованность, может быть, скрытое любопытство. Но не любовь.

— Это неправда, — пробормотал он. — Он… он с Аней встречался.

Ольга Николаевна лишь презрительно махнула рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи.

— Что вы понимаете в чувствах взрослых людей? Мимолетное увлечение. Ничего серьезного. А с Вероникой у него… давняя взаимная симпатия. Они просто скрывали, чтобы не было сплетен в коллективе. А теперь, когда все карты легли на стол… Теперь они могут быть вместе.

Она говорила это так убедительно, с такой легкостью, что на секунду Лев сам усомнился. А вдруг? А вдруг он, поглощенный своими драмами, ничего не замечал? Вдруг эти тихие разговоры в больничных коридорах, на которые он не обращал внимания, были чем-то большим?

Нет! Он видел, как Вероника смотрела на него. Это не был взгляд на человека, который "давно любит" кого-то другого. Это… это было что-то другое. Что-то настоящее.

— Она бы мне сказала, — тихо произнес он, больше для себя.

— Сказала? — Ольга Николаевна усмехнулась. — Чтобы вы, со своим характером, устроили сцену? Испортили все? Нет, она добрая. Она жалела вас. И молчала. А теперь… теперь ей придется выбирать. Между счастливым, светлым будущим с надежным человеком и… и этим.

Она обвела рукой комнату, с ее выцветшими обоями, немытой посудой на столе в коридоре, запахом болезни и отчаяния:— Между жизнью и медленной гибелью в роли сиделки при неудачнике и его больной сестре. Как вы думаете, что выберет разумная девушка?

Каждое слово било точно в цель, в самое больное. В его неудачи. В его беспомощность. В его неспособность обеспечить даже элементарный уход за Аней без посторонней помощи.

— Я… я все налажу, — слабо попытался он возразить. — У меня есть деньги. Я…

— Деньги? — перебила она, и в ее голосе зазвучала неподдельная, ледяная язвительность. — Те, что остались от ваших московских похождений? Надолго ли их хватит? А потом что? Веронике не нужен такой партнер. Ей нужен фундамент. А вы — зыбучий песок.

Она встала, взяла сумку.

— Я пришла не спорить. Я пришла просить. Или требовать, если хотите. Оставьте мою дочь в покое. Дайте ей шанс быть счастливой с тем, кто этого достоин. Если вы хоть каплю ее действительно цените, а не просто цепляетесь за нее как за спасательный круг… вы так и сделаете. Забудете. Исчезнете. Это будет лучшим, что вы можете для нее сделать. Более того, — она посмотрела прямо ему в глаза, — это будет единственным достойным поступком в этой вашей… истории. Докажите, что вы не полное ничтожество. Просто уйдите.

Она повернулась и пошла к выходу. На пороге обернулась в последний раз.

— А за сестру не волнуйтесь. Константин Борисович — человек порядочный. Он не оставит ее без медицинской помощи. Он уже договорился с хорошим терапевтом, чтобы навещали. Так что и здесь вы… не нужны.