Волков: Мой худший страх

Глава 63.

Не помня себя Лев прошел в свою комнату. Увидел рюкзак, с которым приехал из Москвы. Полупустой. Он схватил его и начал швырять внутрь все, что попадалось под руку: ноутбук, вещи, документы. Движения были резкими, беспорядочными. Он не собирал вещи — он избавлялся от них. Каждый предмет был частью его жизни здесь, которую он теперь в ярости отторгал.

Потом он увидел на полке старую фарфоровую статуэтку — какую-то безвкусную балерину, оставшуюся еще от матери. Бездумно, почти рефлекторно, он схватил ее и швырнул в стену. Фарфор разбился с тонким, звонким хрустом, разлетевшись белыми осколками по полу. Звук удовлетворил что-то глубокое, темное внутри. Он обернулся, его взгляд упал на стул у письменного стола. Простой, деревянный, потрепанный. Он подошел, вцепился в спинку, и со всей силы, с ревом, вырвавшимся из самой глотки, швырнул его через всю комнату. Стул врезался в комод, отскочил, с грохотом упал на бок, отломив ножку.

Он крушил того пространство, которое он с таким трудом начал обживать за эти недели, потому что оно было обманчивым, ненастоящим, построенным на песке его иллюзий.

Именно в этот момент, когда он стоял, тяжело дыша, над обломками стула, с кулаками, сжатыми до боли, дверь в квартиру тихо открылась. Он не слышал звонка, не слышал шагов. Но почувствовал присутствие. Обернулся.

В дверном проеме стояла Вероника. Бледная, с огромными глазами, в простом платье, которое казалось на ней мешком. Она смотрела на разгром в комнате, на его искаженное яростью лицо, на осколки фарфора у ее ног. Но она ничего не сказала.

Это спокойствие, эта тишина с ее стороны стали последней каплей. Оно взорвало плотину внутри него.

— Вы! — закричал он, и его голос сорвался на визгливый, нечеловеческий рев. Он шагнул к ней. — Ты! Со своей тихой правдой! Со своим "все будет хорошо"! Ты втянула меня в эту трясину! Ты! Ты показывала мне этот… этот призрачный свет, а сама вела в тупик! Я все потерял! Все! Карьеру, отца, последние остатки самоуважения! И ради чего?! Ради того, чтобы выслушивать нравоучения твоей сумасшедшей матери? Ради того, чтобы стать мишенью для твоего жениха-хирурга?! Ради этой дыры, этого ада?!

Он сыпал обвинениями, не разбирая, логичны ли они, справедливы ли. Он выплескивал на нее всю накопившуюся горечь, всю злость на судьбу, на город, на себя — но адресовал это ей. Потому что она была здесь. Потому что она была тем самым "зеркалом", в котором он начал видеть себя лучше. А теперь это зеркало показывало ему только его же собственное, искаженное яростью лицо.

Вероника не отступала, не закрывалась. Она слушала, а по ее бледным щекам медленно, беззвучно, катились слезы. Они были не ответом на его крик. Они текли сами по себе, будто из какого-то независимого, переполненного источника горя внутри нее. Ее тошнило — от усталости, от токсикоза, от всего этого кошмара, — но она держалась прямо, и ее лицо, несмотря на слезы, оставалось каменным.

Когда он на мгновение замолчал, переводя дух, она заговорила. Голос ее был тихим, хриплым, но удивительно четким.

— У нас с Константином ничего не было. Никогда. Это план моей матери. Она договорилась с ним. Чтобы… чтобы спасти меня от позора. И пристроить к надежному человеку.

Она говорила просто, как констатировала бы симптомы болезни. Но Лев не слышал смысла. Он слышал только подтверждение. Да, был план. Да, ее уже "пристраивали". Значит, мать говорила правду. Значит, все это — их общие дни, их тихие вечера, ее забота — было либо ложью, либо… чем? Сожалением? Благотворительностью?

— Не врать! — рявкнул он. — Ты тоже врала! Ты молчала! Пока твоя мать приходила ко мне и объясняла, какое я ничтожество! Пока твой жених угрожал мне тюрьмой! Где ты была? Сидела дома и ждала, пока за тебя все решат? Или уже выбирала обручальное кольцо?

Его слова, грубые, несправедливые, били по ней, как плети. Он видел, как она вздрагивает от каждого удара, как боль в ее глазах становится острее. Но странным образом эта боль, которую он причинял, не смягчала его, а разжигала еще больше. Ему хотелось кричать, чтобы она наконец сломалась, заплакала, закричала в ответ — доказала, что она живая, что она чувствует, а не эта каменная статуя, взирающая на его крушение.

— Мне не веришь? — прошептала она, и в ее голосе впервые прозвучало что-то, кроме усталости — горькое, детское недоумение. — После всего… не веришь?

— Чему верить? — выдохнул он, и в его голосе уже не было ярости. Была полная, опустошенная горечь. — Тихому голосу, который говорит одно, пока вокруг все другое? Твоей матери, которая строит тебе жизнь с другим? Твоему жениху, который уже считает тебя своей? Или тебе, которая пришла сюда… зачем? Чтобы попрощаться? Чтобы утешить? Я не нуждаюсь в твоей жалости, Вероника. Я сыт по горло всей этой… этой вашей провинциальной драмой, где все друг другу родственники, все все знают и все все решают за других! Убирайся к своему хирургу и грай в счастливую невесту. Меня в этой игре больше нет.

Он сказал эти грубые слова, видел, как они достигают цели, внутри Вероники что-то в ней гаснет. То самое чувство, что светилось в ней, когда она смотрела на него. Оно погасло. Погасло навсегда.

Она еще секунду постояла, глядя на него. Потом медленно, очень медленно, кивнула. Один раз. Повернулась и вышла. Дверь за ней закрылась беззвучно, будто ее и не было.

Лев остался один. Дыхание его выравнивалось. И тут до него стало доходить. Медленно, как холодная вода, просачивающаяся в трюм тонущего корабля.

Он потерял ее. Не как женщину, которую любил — правда ли это была любовь? Он потерял последнего человека, который видел в нем нечто большее, чем циника или жертву. Кто смотрел на него не как на функцию, а как на личность.

Она была зеркалом. Зеркалом, в котором он начал отражаться не тем, кем был, а тем, кем, возможно, мог бы стать. Лучшей версией себя. Неумелой, растерянной, но пытающейся. Честной.

А теперь зеркало разбилось. Или, что страшнее, оказалось, что оно всегда было пустым. Что отражение в нем было лишь его собственной, отчаянной проекцией. Его желанием быть увиденным. А ее, той настоящей Вероники, которая могла бы так видеть, никогда не существовало? Была лишь добрая, жалостливая медсестра, выполнявшая свою работу по реабилитации сложного пациента. А когда работа закончилась, она ушла. К своему реальному, надежному, прописанному в плане жизни мужчине.