Волков: Мой худший страх

Глава 64.

Грохот разбивающегося фарфора и падающего стула, его собственный рев, который, казалось, сотрясал стены, — все это прорвалось сквозь завесу тяжелого, лекарственного сна Ани. Она проснулась не сразу. Сначала ее сознание проплыло сквозь слой лихорадочного бреда, потом зацепилось за знакомые звуки разрушения — такие знакомые по детству, по скандалам отца. Потом наступила тишина. И это вынуло ее из забытья окончательно.

Аня с трудом поднялась с постели, опираясь на тумбочку, накинула на плечи старый халат и, шатаясь от слабости, вышла из комнаты. Квартира была разгромлена, а брат сидела на полу посреди этого хаоса, с пустым, ничего не выражающим лицом.

Лев поднял на нее глаза. Сначала взгляд его был мутным, невидящим, но потом он будто разглядел её.

— Аня, — его голос прозвучал хрипло, неестественно громко в тишине. Он поднялся, не обращая внимания на осколки, впивающиеся в колени, подошел к ней и схватил ее за руки. Руки его были ледяными и липкими. — Аня, слушай. Мы уезжаем. Сегодня, сейчас. Собирай минимум вещей, асе остальное купим. Поедем в Москву. Будешь жить со мной. Или… или я сниму тебе отдельную квартиру, а потом один сезон шоу — один, максимум! — и я куплю тебе нормальную квартиру в хорошем районе. Ты сможешь учиться. Начнем все заново с чистого листа. Ты и я. Как должно было быть.

Он говорил быстро, захлебываясь, в его словах не было плана, только отчаянный, панический порыв. Он рисовал картины будущего, как загнанный зверь рисует в воображении спасительную нору. Это были его старые, проверенные амулеты против боли. То, что когда-то сработало для него. Он предлагал это ей, как последнее, что у него есть.

Аня слушала. Ее лицо, осунувшееся от болезни, было серьезным и спокойным. Когда Лев замолчал, переводя дух, она медленно, но твердо высвободила свои руки из его хватки.

— Нет, Лев, — сказала она тихо, но очень четко.

Он замер, уставившись на нее, как будто не понял.

— Что "нет"? Ты не понимаешь! Здесь ничего нет! Только грязь, бедность и… и память! Мы сожжем за собой мосты! Начнем новую жизнь!

— Здесь могилы наших родителей, — сказала она, и ее голос оставался ровным, хотя в глубине глаз что-то дрогнуло. — Здесь мама лежит. И отец. Я к ним ходить буду каждую неделю, буду приносить цветы.

— Мы можем перевезти…, — начал он было, но сам понял абсурдность.

— Здесь Константин, — продолжила она, не обращая внимания на его реплику. — Да, он… он не самый простой человек. Но он здесь. И он заботился об отце, пока ты был в Москве. И заботится обо мне сейчас, присылает врача. Это… это тоже часть жизни.

Он смотрел на нее, и в его глазах росло непонимание, смешанное с новой, холодной обидой. Она отказывается от спасения? От его попытки все исправить, все наладить для них двоих?

Лев взглянул на ее усталое, но твердое лицо и почувствовал последний, отчаянный порыв — сорвать с нее шоры, вытащить из этой иллюзии, в которую она, как ему казалось, себя загнала.

— Константин? — его голос прозвучал горько и резко, как удар стеклом. — Аня, он не твой! Он сейчас с Вероникой свадьбу играет! По заказу ее матери! Ты это слышишь? Свадьбу! Он будет ее мужем!

Он выкрикнул это, ожидая увидеть в ее глазах шок, прозрение, боль — что угодно, кроме этого спокойного, усталого принятия. Он хотел ее встряхнуть, заставить увидеть абсурд.

Аня сначала замерла. Ее глаза, немного затуманенные жаром, расширились. Щеки ее на мгновение покрылись болезненным румянцем. Лев почувствовал мрачное удовлетворение: попал в цель.

Но уже через секунду ее лицо не исказилось от боли или гнева. Оно… закаменело. Все мускулы напряглись, скулы выступили. И из ее сжатых губ вырвалось не рыдание, а хриплый, полный какой-то дикой, горькой правоты выкрик:

— Ну и пусть!

Лев отшатнулся, словно ее слова были плевком.

— Что?..

— Ну и пусть! — повторила она, уже чуть тише, но с той же стальной интонацией. Она сделала шаг вперед, и теперь уже она была наступающей стороной. — Пусть играет свадьбу! Пусть женится на ком угодно! А ты знаешь, что? Ты тут не появлялся, когда он по вечерам приходил и молча сидел с отцом, когда тот уже почти не узнавал никого! Ты не появлялся, когда мне в очереди за лекарствами денег не хватало, и он, случайно встретив, сунул в карман пачку, даже не глядя! Ты не появлялся, когда здесь, в этой самой "дыре", как ты ее называешь, у меня была жизнь! Грязная, тяжелая, унизительная! Но своя! А ты появляешься сейчас, когда все уже кончено, и начинаешь раздавать указания. Да ты не знаешь ничего о моей жизни! Ты знал какую-то сестренку из детства, которая потом стала для тебя обузой! А я здесь жила! Я здесь работала, болела, хоронила, влюблялась в кого попало! Это мое! Мое горе, моя память, мои ошибки и мои… мои глупые чувства! И я никуда от этого не поеду!

Она закончила, тяжело дыша, и в ее глазах, налитых слезами ярости и боли, не было уже ничего детского. Была взрослая, израненная, но несгибаемая женщина, которая только что провела четкую, неоспоримую границу. Между его миром и своим. Между прошлым, которое он пытался воскресить, и настоящим, которое она отказывалась бросать.

Лев стоял, оглушенный. Его последний аргумент — жестокая правда о свадьбе — не сработал. Он не ранил ее так, как он ожидал. Он лишь заставил ее ощетиниться и защитить свое право на эту боль, на эту нелепую привязанность, на всю эту неустроенную, уродливую, но ее жизнь.

Он предлагал чистый лист. А она отказывалась стирать с него уже написанное, какими бы корявыми и горькими ни были буквы. Лев остался совершенно один: он никогда и не был частью этого мира. Он был туристом, приехавшим на экскурсию в чужую боль, и теперь экскурсия закончилась. Гиды — Вероника, Аня — ушли по своим делам. А он стоял на пустой площади с ненужным билетом в руках и понимал, что обратного пути в его старую жизнь тоже нет. Там его уже стерли, как неудачный проект.

Он молчал. Аня, выдохнув, обхватила себя руками, как будто от холода, и, не глядя на него, развернулась и пошла обратно в свою комнату. Дверь за ней закрылась не со щелчком, а с тихим, но окончательным стуком.