Волков: Мой худший страх

Глава 65.

Автобус отходил в пять утра, когда город ещё спал тяжёлым, серым сном. Лев сел у окна, бросив рюкзак на сиденье рядом. Плана не было, хотелось побыстрее уехать.

Окно было грязным, с разводами от дождя и пыли. Через него плыли знакомые, а теперь чужие пейзажи: облезлые дачи, жёлтые от осени поля, редкие перелески, похожие на взъерошенную шерсть на спине огромного, спящего зверя. Глаза фиксировали смену картинки, но сознание отказывалось придавать ей смысл.

Внутри не было ни боли, ни тоски, только тяжесть. Лев сидел неподвижно, и ему казалось, что он продавливает сиденье, вагон, рельсы, уходя в землю.

Это было не чувство потери — потерю можно оплакать. Он готовился к жертве. К поступку, который должен был что-то доказать, искупить, изменить. Но жертва оказалась ненужной. Поступок — бессмысленным. А часть его, которую он собрался отдать, пропала сама по себе, растворилась в этом сером утреннем свете, в стуке колёс, в пустоте, что была теперь внутри.

Он уезжал из города, который стал для него адом, от людей, которые были ему не семьёй, а зрителями в этом провалившемся спектакле.

_______

Аня лежала, глядя в потолок, и думала о Константине. Внутри клокотала обида, которая требовала выхода. Не на Константина. На неё. На ту, которая была рядом, когда было трудно, которая видела её слёзы над отцом, которая знала про её глупые, несбыточные чувства к врачу. И которая… которая теперь готовилась выйти за него замуж.

Это было предательством. Сестринским. Женским. Предательством того молчаливого союза, который возникает между женщинами, переживающими одно горе.

Аня не стала ждать. Она встала, натянула первое попавшееся платье, накинула куртку и вышла. Она шла быстро, не чувствуя слабости, гонимая этой новой, чистой яростью. Она знала адрес.

Ей открыла Ольга Николаевна. Увидев Аню, женщина на мгновение замерла, её лицо выразило смесь раздражения и тревоги.

– Анна? Что вы? Вероника отдыхает.

– Мне нужно с ней поговорить, – глухо сказала Аня, пытаясь заглянуть за её спину в коридор.

– Это невозможно. Она нездорова. И не в настроении для визитов. Проходите.

– Я не уйду, пока не поговорю.

Их взгляды скрестились. Ольга Николаевна была сильнее духом, но Аня в этот момент была сильнее яростью. Она сделала шаг вперёд, и мать, нехотя, отступила, пропуская её в прихожую.

– Вероника! – крикнула Аня, не сдерживая голоса. – Выходи!

Дверь в комнату через мгновение приоткрылась. Выглянула Вероника. Она была бледна как полотно, в простом домашнем халате, волосы растрёпаны. Увидев Аню, она испуганно отшатнулась, но не закрыла дверь.

– Аня…, – прошептала она.

– За что? – выдохнула Аня, подходя к ней вплотную. Её голос дрожал, но не от слёз, а от сдерживаемой ярости. – За что ты так? Врала мне? Врала моему брату? Глаза в глаза смотрела и врала! Ты же знала! Всё знала! И про его чувства к тебе, и про то, что твоя мать уже договорилась с Константином! И молчала! Держала нас за дураков! За что?!

Вероника стояла, прижавшись спиной к косяку. Её глаза были огромными, полными слёз, но она не плакала. Она смотрела на Аню, и в её взгляде была не вина, а какое-то страшное, бездонное отчаяние.

– Я не врала, – тихо сказала она. – Я… я не знала, как сказать. Всё было так сложно…

– Сложно?! – Аня фыркнула, и этот звук был полон презрения. – Что сложного? Сказать: "Аня, извини, я выхожу за твоего Константина замуж. Все решено". Что сложного? Ты же со мной сидела, чай пила, про отца говорила! И в мыслях у тебя уже свадьба планировалась! Ты двуличная! И ему ты врала! Своими тихими разговорами, своей заботой! Он-то думал, что ты… что ты…

Она не договорила. Не смогла произнести то, во что, видимо, верил её брат. Во что, может, и она сама на минуту поверила. Слёзы, наконец, покатились по щекам Вероники, но она даже не пыталась их смахнуть.

– Я не хотела…, – начала она, но слова застряли в горле. Что она не хотела? Не хотела ранить? Не хотела признаваться? Не хотела быть частью этого чудовищного плана?

– Вон! – раздался резкий, ледяной голос Ольги Николаевны. Она встала между ними, обращаясь к Ане. – Немедленно вон из моего дома! Как вы смеете сюда врываться и оскорблять мою дочь! Она никому ничего не должна! И вам — тем более! Убирайтесь!

Она взяла Аню за плечо и решительно потащила к выходу. Аня не сопротивлялась. Она уже выплеснула своё, и теперь её покидали силы. На пороге она обернулась в последний раз. Вероника стояла на том же месте, слёзы текли по её лицу ручьями, но она по-прежнему не издавала ни звука.

Дверь захлопнулась. Аня спустилась по лестнице, опираясь на перила. Ярость ушла, оставив после себя горький, едкий осадок и странную жалость. Не к себе. К той девушке, которая плакала за закрытой дверью, будучи не в силах ничего объяснить, потому что, возможно, и объяснять-то было нечего. Просто так получилось. Так решили за неё.

А наверху, за дверью, Вероника медленно сползла на пол в прихожей и, наконец, разрешила себе заплакать вслух — тихо, глухо, давясь собственными рыданиями. Она плакала не только из-за Аниных слов. Всё рухнуло. Она потеряла двух замечательных людей, которые, кажется, стали для неё важнее всего. И теперь она оставалась одна. В клетке, построенной из материнской "заботы" и молчаливого согласия человека, за которого ей предстояло выйти замуж.