Волков: Мой худший страх

Глава 66.

Москва встретила его не как победителя, возвращающегося с поля боя, а как дезертира, под покровом ночи пробирающегося в покинутый лагерь. Город не изменился. Он был таким же громким, быстрым, безразличным. Но он больше не был здесь победителем.

Первые дни Лев провёл в дешёвом отеле, отсыпаясь и пытаясь осмыслить обрушившееся на него фиаско. Потом попытался наладить связи. Первые же звонки бывшим коллегам, продюсерам, даже Диме, встретили ледяное молчание, вежливые отговорки или, что было хуже, жалостливое: "Лев, да ты ж всё знаешь… Соня постаралась. Лучше пока заляг на дно".

Соня не просто "постаралась". Она провела карательную операцию. Новости о его "нервном срыве", "бегстве в провинцию к умирающему отцу-алкоголику", "полной профессиональной неадекватности" уже гуляли, обрастая новыми деталями. Он был не просто уволенным сотрудником. Он был токсичным активом. Его репутация, которую он строил годами, была не просто подмочена, она была уничтожена.

Лев пытался бороться: он рассылал резюме и ходил на собеседования. На первых порах ещё пытался держать марку, говорить о новых идеях, о переосмыслении форматов. В ответ видел вежливые, скептические улыбки.

"Слишком сложно, Лев. Сейчас рынку нужно другое"

"Ваш опыт, конечно, интересен, но…"

Но. Всегда это “но". Он стал изгоем. Призраком, которого все помнили живым, но боялись призвать.

Деньги таяли с катастрофической скоростью. Москва не прощала долгих пауз. Лев нашёл жилье в коммуналке — каморка в восемь квадратных метров, с облупленными обоями, пропахшая дешёвой едой и отчаянием других таких же временных жильцов. Вид из окна — на ржавый гаражный кооператив и вечно забитую машинами улицу.

Работу по профессии он найти не мог. Но есть-то нужно было. И платить за эту конуру. Тогда он спустился на самое дно телевизионной кухни — в мир "чёрной" работы.

Через пару полузабытых знакомых, которые не побоялись с ним связаться, он получил первые заказы: писать тексты для дешёвых утренних шоу на каналах пятого эшелона. Оплата — копейки, по факту сдачи, наличными, без договоров. Работал под чужими именами — "Иван Петров", "Сергей Николаев".

За смешные деньги Лев продавал примитивные диалоги, безвкусные шутки, заезженные сюжеты. Он писал их ночами, при свете тусклой лампы, сидя на продавленном матрасе, и чувствовал, как с каждым написанным словом что-то внутри него окончательно умирает. Его профессионализм, его амбиции, его самоуважение — всё это перемалывалось в безликий, убогий конвейерный продукт.

Его жизнь свелась к выживанию. Он просыпался от гула машин за окном, питался дешевыми продуктами, возвращался в комнату и писал. Иногда выходил на улицу и просто стоял, наблюдая за жизнью спального района. Молодые матери с колясками, бабушки с тележками, вечно спешащие куда-то рабочие. Мир простых, земных забот, в котором он теперь тоже был, но без его простоты и земной основательности. Он снова был чужим.

Лев стал тем, кого боялся больше всего с самого детства, с тех пор, как увидел отца, опустившегося на самое дно. Он пытался бежать от этого образа всю жизнь, строя из себя успешного, уверенного, "столичного". А теперь этот образ рассыпался, как карточный домик, обнажив то, что, возможно, всегда было внутри, — трясину страха, беспомощности и тотального одиночества.

Иногда, в редкие минуты, когда он позволял себе не думать о завтрашнем тексте или о счёте за электричество, его накрывало воспоминаниями. Он думал о её руках, уверенно объясняющих, как правильно замесить тесто. О её голосе, тихо говорящем: "Всё будет хорошо".

Но эти воспоминания не согревали. Они жгли. Потому что за ними следовало другое: её лицо в дверном проёме, полное ледяной скорби на похоронах. Её слёзы, когда он кричал на неё. И слова её матери: "Неудачный проект".

Он жил как тень себя прежнего. Он выходил на улицу, и никто не оборачивался. Он звонил по телефону, и голос его стал тихим, неуверенным. Он покупал еду, и кассирша в магазине не встречалась с ним взглядом. Он стал частью серого, безликого фона огромного города. Человеком без прошлого и без будущего.

Иногда, глубокой ночью, он просыпался от собственного кашля и лежал в темноте, слушая, как за стеной кто-то ссорится, а за окном воет сирена "скорой". Дальше падать было некуда.