Волков: Мой худший страх

Глава 67.

Беспросветная хмарь, сменившая золотую осеннюю мишуру, превращала город в гигантскую черно-белую фотографию, где все краски казались неуместной роскошью. Именно в таком мире, лишенном полутонов, и существовал Лев.

Он не сдался. Сдаться — это тоже действие, требующее остатков воли. Он просто продолжал существовать, как механизм, у которого отключили главную цель, но забыли вынуть батарейки.

Соня нашла его, появившись на пороге однажды вечером. Она выглядела безупречно — холодное лицо, подчеркнутое макияжем, дорогие кожаные сапоги, длинное шерстяное пальто, скрывавшим небольшой, но уже заметный округлившийся животик. Она не улыбалась.

— Ну здравствуй, — сказала она и переступила порог, оглядывая комнату взглядом оценщика недвижимости, видящего только убытки.

Она села на единственный стул, отряхнув невидимую пыль. Лев остался стоять у окна, спиной к промозглой тьме за стеклом.

— Я вижу, ты не сдаешься, — сказала она без предисловий, кивнув на груду распечаток на столе. — Пишешь. Это похвально. Бесполезно, но похвально.

Лев промолчал. У него не было сил даже на сарказм.

— Но играть в прятки с индустрией — детская забава, Лев. Тебя вычеркнули. Твои псевдонимы — это мило, но ты же знаешь, как все устроено. Стоит продюсеру узнать, что за текстом стоит твое имя, и проект труп. Даже самый дешевый.

— Зачем ты пришла, Соня? — Его голос прозвучал хрипло, от неиспользования.

Она выдержала паузу, изучая его. Его впалые щеки, потухший взгляд, поношенный свитер. Она видела не человека, а обломки бренда.

— У меня есть предложение. Новый контракт. Самый важный в твоей жизни.

Она положила ладони на живот, не как мать, а как презентатор, представляющий главный лот.

— Общественность обожает истории о втором шансе. О падении и взлете. О молодом отце, который, преодолев личные трагедии и трудности, находит в себе силы вернуться, стать лучше. Ради семьи. Наш ребенок скоро родится. У нас есть готовая, идеально упакованная история. Мы можем ее продать.

Лев почувствовал, как холодный ноябрьский воздух проникает сквозь щели в раме и застывает у него внутри.

— Мы воссоединяемся ради ребенка. Сначала — интервью, трогательная история примирения. Потом — свадьба, скромная, но душевная. А затем — новое шоу. Ты, прошедший через боль и осознавший истинные ценности, ведущий. Я — продюсер и идеальная мать. Это будет хит. Зрители будут плакать, восхищаться, покупать товары партнеров. Ты вернешься на экраны. Я получу образ, который откроет мне двери в новый, более респектабельный сегмент рынка. А ребенок…, — она слегка погладила живот, — получит отца. И капитал. Гарантированное будущее.

Она закончила. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь стуком дождя. Лев смотрел на нее. Он не видел в ней бывшую любовницу, мать своего нерожденного ребенка, хищницу. Он видел логику. Беспощадную, кристально ясную, как ледяная сосулька. Это была математика выживания в мире, который он когда-то так жаждал покорить. Мире, где чувства — это слабость, а личная драма — лишь сырье для контента.

Он был сломлен. У него не было сил ненавидеть ее предложение. Не было сил возмущаться цинизмом. Не было даже сил вспомнить Веронику — этот образ был слишком ярок, слишком болезнен, он прожигал остатки чего-то живого в нем. Он стер его, как стирают ненужный файл, чтобы освободить память.

Единственное, что осталось от его прежнего ума — способность считать. Взвешивать. Анализировать переменные. И в этом холодном уравнении аргументы Сони были бесспорны. Со стороны чувств в расчет шла только одна переменная — полная капитуляция. Отказ от последних претензий на что-то настоящее. Но что такое настоящее? Боль отца, который так и не взглянул на него в последний раз? Тепло Вероники, которое он сам же и растерял? Пустота в съемной однушке?

Он посчитал. И ответ был очевиден.

— Хорошо, — тихо сказал он, и его голос не дрогнул. В нем не было ни капли эмоций. Это было деловое согласие, подпись под договором.

На лице Сони мелькнуло нечто вроде удовлетворения.

— Отлично. Завтра мои юристы пришлют тебе документы. Первое интервью — через неделю. Приведи себя в порядок, — она окинула его еще одним оценивающим взглядом и поднялась. — И собирай вещи.

Соня ушла так же внезапно, как и появилась, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение законченной сделки.

Он только что подписал приговор. Тюрьма? Да. Но это будет тюрьма с хорошим рейтингом, с мягкой мебелью, с гарантированным пайком и иллюзией цели. В его нынешнем состоянии это казалось не поражением, а единственно возможным апгрейдом. Переходом из статуса никто в статус контролируемый актив.

втра нужно будет начинать играть роль. Роль молодого отца, нашедшего второй шанс. Пока же он просто стоял в темноте, слушая, как ветер завывает в вентиляции, и пытался вспомнить, каково это — чувствовать хоть что-то. Не смог.