Волонтёры в Средневековье

Глава шестьдесят четвёртая.

Сегодня у всех выходной. У нас, у гостей, у прислуги, даже на кухне. Впервые за всё время нашего тут пребывания. Даже молитву отменили. Так решила Эмма, кто бы с ней спорил. Проснулась я очень рано. От обжорства изжога, от выпивки сушняк. Голова болит… Слов нет. Будто многодетная семья дятлов поселилась. Не воздержана бываю в веселье, не забыть на исповеди покаяться. Интересно, я одна такая страдалица? Плеснув в лицо воды, зашнуровала спереди домашнее платье сама, повязала косынку на взлохмаченные волосы. Это не квартира, где неожиданно можно только на кота наткнуться, народу полный замок.

Три наказанные за нескромное поведение вчера девицы (по выражению наставницы – громко и призывно ржали, аки кобылицы) накрывали в трапезной шведский стол из остатков вчерашнего. На весь день хватит. Я быстренько накидала в блюдо чего-то там и припала к кувшину с квасом. Под неодобрительные взгляды своих учениц подумала: донесут, непременно матушке донесут. Скорчила им смешную рожу, скромно хихикнули в рукав, авось пронесёт. Уже понесла еду в норку, тут нарисовался Микаэль.

– Линда, посмотри роженицу нашу, вроде по твоей части, роды классические, вчера нормально всё было.

– Сейчас-то что?

– Плачет, не то слово, рыдает прямо, слезами уливается, боюсь, истерики бы не было. Гормоны, конечно, но чтобы до такой степени… Для депрессии ещё рано, не так быстро должно быть. Объяснять ничего не хочет, домой рвётся. Нам она нужна еще, мы послеродовой уход на ней отработаем. Помоги.

Ну вот и отдохнула.

Крепенькая, как боровичок, молодая мамочка, опухшие от слёз глазки-щелочки непонятного цвета, судорожно прижала к себе кроху, хватает ртом воздух для очередного всхлипа. Э-э-э, так не пойдёт, мы так долго выяснять будем, у меня выходной, между прочим, непосильным трудом заслуженный.

– Помолимся о здравии новорожденного, милая. Смотри сюда, только сюда – вот крест, смотри на него, молись, молись… молись спать, спать, спать, спать, всё глубже и глубже в сон… Ты слышишь только мой голос, только мой голос… Спать, спать… Отвечаешь только на мои вопросы… Глубже в сон… Глубже в сон… Всё глубже и глубже в сон… сон… сон…

Она до ужаса боялась войны: вот сейчас, пока сынок мал, беззащитен, вдруг нападут враги; и потом, когда он вырастет, его обязательно заберут на войну. Вечный страх матери за своё дитя. Котёл жизни и смерти в Средневековье кипел очень бурно. Женщины рожали без конца, до самого климакса, если удавалось выжить после родов. Без конца хоронили детей, умирали сами. Как колосья покорно никнут под косой жнеца, так уходят в небытие миллионами люди. От войн и голода, от болезней и эпидемий народу мёрло столько, что это вызывало эмоциональное отупение, называемое церковью смирением. Защитная реакция мозга, чтобы не сойти с ума от череды бесконечных потерь.

Страх – сильнейшая эмоция, он убивает любовь. Не позволяет любить в полную силу из страха потери любимого человека. Как много мы теряем. Начиная любить, тут же начинаем бояться. Может, поэтому в эти суровые времена так редка была сильная, настоящая любовь. Людус, эрос – сколько угодно. Агапе между людьми – редчайшее явление. Только в эпосе, легендах и мечтах. Поэтому так силён был религиозный экстаз, Бог ведь бессмертен, да ещё един в трёх лицах. Люби его со всей силой души, никогда не потеряешь, даже после своей смерти. Человеку важно и нужно любить и быть любимым. Через религию счастливо осуществляется такая возможность для всех.

Современные исследования мозга обнаружили в нём центр духовности – это центральное серое вещество среднего мозга, одна из наиболее сохранившихся в результате эволюции его структур. Раз сохранилась, значит, по закону природы очень нужна. Открытые операции на мозге проводятся без наркоза, ибо в нём нет болевых рецепторов. При прямом раздражении духовного центра пациент, даже будучи атеистом, испытывал твердую уверенность в Божественном присутствии, впадал в религиозный экстаз, молился, лил светлые счастливые слёзы…

Разумеется, приборы при операции фиксировали состояние человека, было замечено, что пик активности центра удовольствия (есть и такой) случался за одну-три секунды перед тем, как пациент ощущал религиозный экстаз. То есть вера в Бога, если она искренна, доставляет человеку радость. Верить в Бога – приятно! Воистину Бог есть Любовь! В прямом смысле этого слова. Мы поклоняемся Любви.

Это чувство эволюционно возникло из эмпатии, которая доступна млекопитающим животным. Иначе, не сочувствуя и не помогая сородичу, нельзя выжить видам, у которых рождается и выживает мало потомства. Возлюби ближнего своего, как самого себя… Прообраз любви заложен даже в животных, чтобы жизнь продолжалась. Для чего? Кем? Даже мы, прошедшие такое испытание, знаем лишь приблизительный ответ.

Надо делом заняться. Зафилософствовалась, дитё вон кряхтит, наверно, перепеленать надо, мамка-то спокойно спит. Так, что у нас тут? Ох ты! Гигиены детские носим? Мальчишечка какой хороший, волосатик, животик лягушачий, пупок смешной, в бинтике. Сухонько, чисто. Чего тебе тогда? Сопит, фырчит, принюхивается, ротик набок кривит, плакать будет? Начал мяукать, да громко! Делать мне что? Поближе к маме, может, успокоится? Под боком у неё малыш завозился мордочкой у груди так явственно, что даже я, дура бездетная, догадалась. Спать мать будет долго. Пришлось достать налитую грудь из сорочки и наблюдать процесс активного поиска и присасывания, ну точно как щенок или котёнок. Всё – всё, спишь, значит, наелся. Давай в люльку, надо спать и расти. Аа-аа… Баю – бай.

– Дитё хочешь?

– Ох ты, ё – моё! Напугал! Тсс, выйдем. Давно стоишь, подсматриваешь?

– Давно любуюсь, к лицу тебе материнство, пора уж. Совсем перестарок.

– Ты как с баронской дочерью говоришь, где нижайшее почтение, воин!

– Я тоже знатного рода, боярский сын, младший.

– Первый умный был детина, средний был ни так ни сяк, младший вовсе был дурак!

– Сама дура! Свербигузка ругливая! Почто забижаешь?