Волонтёры в Средневековье

Глава шестьдесят восьмая.

Вальдемар (Вольдемар) фон Мюнних

Сначала услышал мужской спокойный голос, речитатив. Вроде язык знакомый, но не понимаю смысла. Потом два голоса, узнал латынь, догадался – молитва. Думаю, слава Богу, если помер, то в Раю, если жив – у добрых людей.

Боль в голове как молоточек: тюк-тюк, тюк-тюк, беспрестанно. Привык, даже почти замечать перестал. Тело совсем не болело, просто чувствую, есть оно, но словно чужое, неуправляемое. Свет сквозь закрытые веки проникает, но открыть глаза не могу. В другой раз очнулся, когда меня теплой водой обтирали, опять молитва, да с душой, с верой.

Почувствовал, что дышу, грудь поднимается и воздух движется во мне. Никогда не обращал внимания на эти процессы. То темно за веками, то светло. Понимаю – время идёт. Потом вкус стал чувствовать: вот вода, горький отвар, бульон мясной, молоко. Вдруг вспомнил себя, имя, семью, жизнь, события недавние. Воспоминания причиняли физическую боль внутри, в голове. Я начал стонать, тот, кто смотрел за мной, стал снова молиться.

Время памяти моей словно отматывалось назад, как киноплёнка, если её запустить наоборот.

Тысяча девятьсот сорок четвёртый год. Лето. Войска Третьего рейха отходят. Скорость наступления русских ужасающая. Вот бомбят нашу переправу. Вздыбились понтоны, в воздухе свистят пули, осколки. Тонут вокруг люди. Кто-то кричит, цепляется, некоторые тонут молча, покорно.

Я уцепился за привязанное к понтону орудие. Хочу закрыть глаза, чтобы не видеть эту кипящую от осколков и барахтающихся тел реку, но они против моей воли, как две кинокамеры, фиксируют происходящее. На наш плот камнем падает тело солдата, точнее нижняя часть, фонтанируя кровью, прямо с неба.

С неба же льются потоки поднятой взрывами авиабомб розовой воды… Мне уже не страшно, скорее бы конец. Вдруг на сердце становится горячо-горячо, и я слышу, как напевает в наступившей тишине мама.

Офицеры абвера моего уровня, а я целый полковник, в прямых военных действиях не участвуют. Однако, после провала операции «Валькирия», в которой я выполнял роль простого курьера, друг нашей семьи, барон фон Герсдорф, предупредил меня, что на фронте больше шансов уцелеть.

Можно и погибнуть, но без пыток и унижений в своих же застенках гестапо. Рапорт, приказ. Назначение. До линии фронта сейчас близко. Два дня. Всего два дня и две ночи на автомобиле, с остановками. Я опередил приказ об аресте, но не смог обогнать смерть.

Старший брат Гаральд фон Мюнних погиб ещё раньше, где-то в военно-полевом госпитале под Сталинградом. Он был человеком самой мирной профессии – детским хирургом. И ушёл из жизни, прикрыв своим телом раненого на операционном столе.

Хорошо, что мама не дожила до этой войны, думал я, читая извещение о смерти её любимца, первенца. Она не любила меня меньше, нет, разве можно говорить о количестве любви? Мама любила его по-другому, словно пуповина всё ещё цела. Она не пережила бы брата надолго.

После её смерти хозяйство в свои ручки взяла помощница – Эмма Кляйн, смешная мелкая девчонка из местного приюта. Мы относились к ней как к сестрёнке, члену семьи. Каждая более-менее зажиточная семья Хаггена помогала с трудоустройством сиротам. Через знакомых устраивали, помогали профессию приобрести, замуж выдавали.

Наша Эмма уезжать в Берлин и учиться дальше не желала, от удочерения наотрез отказалась, говорила, что её всё и так устраивает. Своё скромное жалованье тратила на книги, наряды и парикмахерскую, потихоньку копила в своём шкафу приданое.

Претенденты на руку и сердце миленькой хозяйственной девушки были, но быстро исчезали. Её требования казались им непомерно завышенными. Девушке было уже лет двадцать пять, когда мне стали понятны причины.

Я приезжал домой из Берлина редко, на Рождество и в отпуск на неделю, каждый раз надеясь, что Эмма нашла себе парня. Никаких других чувств, кроме братских, она во мне не вызывала, никакого повода даже надеяться я не подавал.

В тридцать девятом году стало ясно, что грядёт большая заварушка. Моя служба позволяла правильно оценить обстановку. Вторая мировая война будет скоро, будет долго, будет хаос и разруха. Назревает очередной передел мира.

В сорок первом мы с братом приняли решение надёжно спрятать семейные ценности, накопления и реликвии. Смутные времена выносят уголовно-маргинальную пену наверх. Свои солдаты, захватчики, дезертиры всех армий, мародёры – каждый хочет свою долю военных трофеев.

Мы втроём перевернули весь дом в поисках надёжных потайных мест. Бережно пакуем ценные вещи, посуду, коллекцию оружия в ящики со стружкой. Хочешь спрятать — положи на виду.

Девица Кляйн, похоже, всерьёз решила добиться взаимности, она уже не отводит глаз, не отдёргивает случайно коснувшейся меня руки, вот уже и не случайно берет меня за руку, щеки её полыхают румянцем. Этот момент я вспомнил особенно отчётливо.

Хорошая девушка, шепчет мне разум. Проверенный, свой человек. Жениться и жить тихо-мирно, дом большой, семья, дети… Даже в отставку можно подать. Стоп. Уже нельзя. Ничего нельзя. Какие дети? Какая отставка? Война идёт. Наша политическая верхушка во главе с фюрером хочет причинить благоденствие своему народу через порабощение и уничтожение других народов.

Я крепко, двумя руками беру маленькую ладошку, жму её и трясу в дружественном рукопожатии. «Мы ценим твою преданность нашей семье, дорогая Эмма. Просим сберечь накопления и реликвии баронов фон Мюнних за несколько веков. На следующее Рождество не ждите, я буду не в Германии». Она поднимает вверх руку, потом бессильно её роняет. Глаза Эммы гаснут. Мне больно, но точно не больнее, чем ей.

Следующий слой памяти. Мы с братом, несмотря на строжайший запрет отца, уже не первый раз лазаем по развалинам большого дома. Так мы зовём небольшой замок, где жили наши предки ещё лет двести тому назад. В подвал мы тоже спускаемся не впервые, тут нет кирпичных куч, битого стекла, но хлама хватает.