Волшебная лавка Аделинды

Глава 11.2

– Никта, – прошипел Гэби, и его хвост вдруг дернулся, словно коснулся чего-то невидимого и колючего. – Она не пришла. Она появилась. Прямо из воздуха, из самой тишины. Сначала — лишь тень на песке, длинная и изломанная, словно её вырвали из другого мира и бросили сюда без спроса. Потом – шелест. Н

Алоисия почувствовала, как будто кто-то вырвал из её груди кусок тепла и заменил его льдом. Она встала, не отрывая взгляда от той тени. Эдвард тоже замер. Он всегда чувствовал больше других, но сейчас даже его лицо побледнело под слоем пыли.

– Её здесь быть не должно, – прошептала Алоисия. В её голосе была боль. Боль за тех, кто сидел у костра, не зная, что их мир уже начал трещать по швам.

Никта не сказала ни слова. Она просто стояла. Высокая, худая, с глазами, в которых не было ни зрачков, ни белков – только черная глубина, словно две дыры в самой ткани реальности. Она исчезла, так и не сказав ни слова. А потом… потом всё пошло наперекосяк.

Приборы в шатрах завыли, как раненые звери. Один за другим гасли экраны, лопались колбы, стрелки пускались в бессмысленную пляску. Люди начали кашлять – сначала тихо, потом хрипло, с кровью. У одного из инженеров кожа покрылась серебристыми волдырями, как будто пыль вдруг научилась жечь изнутри. Другой просто упал – без признаков жизни, но с открытыми глазами, полными вопроса: “Почему?”

Алоисия бросилась на помощь. Её руки двигались быстро и почти бесшумно – она накладывала повязки, шептала заклинания, вплетала в воздух нити целительной силы. Но каждый раз, когда она пыталась добраться до корня болезни, её магия… отскакивала. Как будто Никта окутала весь лагерь невидимой паутиной, пропускающей только боль и страх.

– Бабушка... – я сжала край пледа. – Она ничего не могла сделать?

Гэби долго молчал. Потом тихо сказал:

– Она сделала всё, что могла. Даже больше. Она отдала часть себя. Ту часть, которая удерживала ее в этом мире. Чтобы отвести беду от других. Чтобы дать им шанс уйти. Она исцелила Эдварда. Пусть не навсегда, но он встал на ноги.

– И они ушли?

– Да. Эдвард повел их обратно. Через три дня пути, без воды, почти без сил. Но живые. А Алоисия… осталась. Чтобы закрыть то, что открыла Никта.

– Закрыть? Что именно?

Гэби посмотрел на меня прямо, не моргая. В его зрачках отражался свет лампы, но мне показалось, что там мелькнула та самая белая пустыня, мерцающая, как жемчуг, и та тень, что вышла из тишины.

– Дверь, Ада. Никта не просто пришла. Она открыла дверь. А твоя бабушка… она стала замком.

– Но ведь бабушка вернулась? — спросила я, – Я знаю, что она вернулась!

Гэби кивнул. Медленно, словно каждый жест давался ему с трудом.

– Вернулась. Да. Но это был очень трудный путь домой.

Он отвел взгляд, словно боялся, что я прочту в его глазах слишком много. За окном шелестел ветер, цепляясь за занавески, словно тоже пытался подслушать.

– Когда Алоисия закрыла Дверь, – начал он тише, – Она не просто задвинула засов. Она встала внутри замка. Слилась с ним. Стала живой печатью. И чтобы вырваться обратно... ей пришлось разорвать собственную душу пополам. Одна часть осталась там — в щели между мирами, где тишина гуще крови, а другая... вернулась сюда. Но уже не целая.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Что это значит?

– Это значит, что с тех пор она больше не могла спать по-настоящему. Потому что во сне душа свободна, а свободная душа может случайно открыть то, что должно оставаться запертым. Она спала сидя, прислонившись к стене, вцепившись пальцами в деревянный пол, как корнями. Иногда — с открытыми глазами. Иногда – вообще неделями не спала.

Он помолчал, глядя на пламя лампы.

– Она перестала есть мясо. Говорила, что чувствует в нем чужие страхи, чужие смерти. Потом перестала есть вообще – питалась только светом и дождевой водой, когда та падала чистой. Ее кожа стала прозрачной, почти как у тех, кто живёт под землёй. А голос… голос стал таким тихим, что его можно было услышать, только замолчав до самого дна.

– Но она жила? – прошептала я.

– Жила. Только не так, как раньше. Она больше не могла прикасаться к людям без перчаток – ее прикосновения вызывали сны. Сны, которых не должно быть. Однажды, когда ты была совсем маленькой, она взяла тебя за руку без перчаток… Ты потом три дня не просыпалась. А когда проснулась, плакала и звала “тётю из зеркала”. Алоисия тогда неделю не выходила из своей комнаты. Боялась, что ты увидела слишком много.

Я смутно, словно сквозь воду, вспомнила высокую женщину в сером, с волосами, словно сотканными из дыма, и глазами, в которых отражалось небо задолго до рассвета.

– А Дверь... она закрыта навсегда?

Гэби покачал головой.

– Нет. Ничто не закрывается навсегда. Особенно если кто-то знает, где искать. Но пока Алоизия жива, Дверь остаётся запертой. Потому что она — не замок. Она – ключ и замок в одном лице. Алоисии больше нет и это значит…

Он не договорил. Но я поняла.

– Все может начаться сначала.

– Не так, – тихо сказал Гэби. – Может быть хуже. Потому что в прошлый раз Никта просто появилась. А сейчас… если она вернулась…она захочет уничтожить все. чем дорожила Алоисия.

Он внимательно взглянул на меня.

– И, возможно, ту, в чьих жилах течёт её кровь.

Я нервно сглотнула.

– Значит... я тоже должна быть начеку?

Гэби кивнул.

– С этого самого момента – да.