Волшебная лавка Аделинды

Глава 23. Храбрость, которая не помнит себя

На следующее утро после бессонной ночи, а точнее, после того, как Пушок объявил себя “хранителем памяти мира”, а Гэби трижды повторил: “Ну, теперь всё пропало”, мы отправились в лавку. Для начала, я решила заглянуть в молочный магазинчик, чтобы купить сливок для Гэби и Пушка, так как мои запасы подошли к концу.

Дождь закончился, но улицы еще блестели, как будто мир только что умылся и теперь смотрел на нас ясным взглядом.

– Я всё ещё думаю, что ты преувеличиваешь, — проворчал Гэби, шагая рядом. – Хранитель памяти? Ты вчера не мог вспомнить, где лежат носки Ады.

– Это разные типы памяти! — возмутился Пушок, устроившись у меня на плече. — Бытовая память — это для людей. А я отвечаю за… за… — он запнулся, — за то, что остаётся, когда всё остальное исчезает.

– Например?

– Например... запах бабушкиного платка. Или вкус первого яблока в сентябре. Или... — он вдруг замолчал.

В этот момент из-за забора соседнего двора выскочила большая взъерошенная собака – явно злая и очень взволнованная. Она зарычала, оскалила зубы и бросилась прямо на нас.

Я ахнула и отступила. Гэби мгновенно ощетинился, шерсть встала дыбом, хвост превратился в метлу гнева.

– Не смей! – прошипел он.

Но Пушок... не испугался.

Он спрыгнул с моего плеча, приземлился прямо перед псом — крошечный, лохматый, с крылышками, которые даже не дрожали, — и взревел.

Не пискнул. Не чихнул. Взревел — низким, гулким, почти нечеловеческим звуком, словно из глубины пещеры, где еще помнят огненное дыхание.

Собака замерла. Её глаза расширились. Она моргнула, фыркнула и, поджав хвост, убежала, как будто за ней гнался не зверёк размером с кулак, а сама тень древнего леса.

Тишина.

Гэби медленно опустил хвост. Посмотрел на Пушка. Потом — на меня.

– Ты... слышала это?

– Да, – прошептала я. – Это был... не его голос.

Пушок стоял, дрожа. Он смотрел на свои лапки, словно не узнавал их.

– Я... я не хотел... – бормотал он. – Просто... он напугал Аду. А я... я не могу, когда Аду пугают.

– Ты рыкнул, как дракон из сказки про горы, – сказал Гэби, и в его голосе не было насмешки — только изумление. – Ты уверен, что ты... просто фамильяр?

Пушок поднял на него янтарные глаза. И в них мелькнуло что-то — быстротечное, как искра в пепле.

– Я... не знаю, кто я, — тихо сказал он. — Но я точно знаю, что никто не тронет моих друзей.

Он забрался обратно ко мне на плечо, прижался к шее и прошептал:

– Прости. Я не хотел шуметь. Просто… иногда во мне что-то просыпается. И оно не спрашивает разрешения.

Гэби долго молчал. Потом вздохнул и сказал:

— Ладно. Но если в следующий раз ты будешь рычать на воробья, предупреди. А то у меня сердце остановится.

– Обещаю, – усмехнулся Пушок. – На воробьёв я буду шипеть. Как ты.

И мы пошли дальше. Но теперь мы были не просто хозяйкой, котом и фамильяром.

Магазинчик ”У Марфы” стоял на углу, как добрый старичок в круглых очках. За прилавком стояла сама Марфа в фартуке с вышитыми коровками и улыбалась так, будто знала все наши тайны, но обещала хранить их в обмен на похвалу её сливкам.

– Ада! – воскликнула она, увидев нас. – Опять с котом и… этим… пушистым чудом?

– Это Пушок, – представила я. – Он фамильяр. И очень любит сливки.

–А кто же не любит! — засмеялась Марфа. – У меня сегодня как раз свежие – густые, как утренний туман, и холодные, как совесть вора!

– Отлично! — Пушок спрыгнул с моего плеча и уселся на прилавок с видом знатока. – Дайте-ка мне… эээ… полчашки? Нет, лучше чашку! С горкой!

– Ты же не пьешь из чашек! – напомнил Гэби, устроившийся на мешке с крупой у двери. — Ты требуешь блюдце, потому что “так велит этикет фамильяров”.

– Сегодня – исключение! – заявил Пушок. – После подвига мне нужно подкрепиться!!

Марфа, ничуть не удивившись, налила сливок в маленькую фарфоровую чашку и поставила перед ним. Затем повернулась ко мне:

– А вы, Ада, не хотите пирожных? Только что из печи. С вишней и... с чем-то особенным.

Я замерла.

– Серьёзно? С чем же?

– Ну, может, я чуть преувеличиваю... – Марфа подмигнула. – Но вишня у меня растет под старым дубом, а он, говорят, помнит еще те времена, когда ваша бабушка лечила весь город чаем из луноцветов.

Гэби приподнял голову.

– Дуб? Тот, что за церковью?

– Он самый.

– Тогда давайте два пирожных, – сказала я. – Нет, три. Одно – с собой. На случай, если вдруг понадобится… укрепить реальность.

Марфа кивнула, как будто это было самое обычное объяснение.

Пока она заворачивала пирожные в пергаментную бумагу, Пушок деловито лакал сливки, издавая довольные звуки, похожие на урчание маленького котла.

– Ммм... в этих сливках есть... воспоминание, – пробормотал он. – О лете. О корове по имени Звездочка. И о том, как Марфа пела ей колыбельную…

– Я правда пела! – засмеялась Марфа. – Откуда ты узнал?

– Я же хранитель, – скромно ответил Пушок, хотя его усы торжествующе подрагивали.

Гэби только покачал головой.

–Ладно. Но если ты начнёшь вспоминать, как доил корову, я уйду.

Мы вышли из магазина с пакетом сливок, тёплыми пирожными и ощущением, что даже самые простые вещи – хлеб, молоко, вишня – могут быть наполнены магией, если знать, как на них смотреть.

По дороге к лавке Пушок вдруг сказал:

– А знаешь… может, я и не всё помню. Но если даже сливки могут хранить память… значит, я могу вернуть не только себя. Я могу вернуть ее – Алоисию. Не тело. Не голос. Но… то, что она оставила в вещах. В пирогах. В колокольчике. В этом самом дубе.

– Это опасно, – тихо сказал Гэби. – Никта стирает границы. А ты хочешь их восстановить. Это всё равно что зажечь свечу в комнате, где кто-то боится света.

– Иногда свет – это единственное, что остается, – ответил Пушок.

Я шла между ними, держа в руках пакет с пирожными, и чувствовала не страх, а странное спокойствие. Потому что теперь я знала, что мы вместе и мы ищем способ вернуть то, что было украдено у мира.