Волшебная лавка Аделинды

Глава 24. Зеркало, дракон и приписка на полях

Я как раз расставляла пирожные на блюдце, когда заметила – Пушок замер у зеркала в прихожей. Он смотрел на своё отражение с таким выражением, будто пытался разгадать загадку, спрятанную в стекле.

Я тоже посмотрела.

И на миг – всего на одно мгновение – его отражение изменилось.

Вместо лохматого комочка с крылышками-лопастями в зеркале стояло существо: стройное, с длинной шеей, покрытое чешуей цвета тлеющих углей, с крыльями, расправленными, как тени древних деревьев, и глазами, полными огня, но не разрушительного – тёплого, как пламя домашнего очага.

Потом – всё исчезло. Снова был только Пушок: растрёпанный, смущенный, с перышком, торчащим из уха.

– Опять этот старый сон… – пробормотал он и резко отвернулся, будто боялся, что зеркало ответит.

– Ты видел это? – тихо спросила я.

– Видел, – сказал Гэби с подоконника. – И, похоже, не только ты.

Но прежде чем я успела что-то сказать, в дверь постучали.

– Это я! – раздался голос Рича. – Вы дома?

Я открыла.

– Привет. Отец прислал сообщение. Он… не может разобрать одну строчку на пергаменте. Говорит, это не язык Стражей. Это что-то другое. Древнее. И… по его словам, “похоже на драконий”.

Слово повисло в воздухе.

Пушок медленно повернулся.

– Драконий? – переспросил он, и в его голосе прозвучало не удивление, а… узнавание.

– Ты же не можешь знать… – начал Гэби.

– Я не знаю, – перебил Пушок. – Но… я чувствую. Как эхо.

Рич оглядел нас всех.

– Вы что-то скрываете?

– Нет, – сказала я. – Просто… у нас тут появилась гипотеза. И, возможно, Пушок – не просто фамильяр.

– Ага, – кивнул Рич. – Я так и думал – у вас тут всегда что-то не так, как у всех… говорящие коты и маленькие фамильяры, которые понимают драконий язык. – Рич пожал плечами. – Нормально, да? Поехали?

Дом Эдварда встретил нас запахом старых книг и горячего чая. Он сидел за столом, склонившись над пергаментом, с лупой в руке и морщинами усталости на лбу.

– Ада, Рич… – он кивнул, но тут же замер, увидев Пушка, который без приглашения запрыгнул на стол и уставился на свиток.

– Позвольте? – спросил Пушок, хотя уже тянулся лапкой к пергаменту.

Эдвард молча отодвинул лупу.

Пушок приблизил мордочку к нижнему краю пергамента, где тонким, почти невидимым почерком была выведена приписка — изящные завитки, похожие на дым, сплетенный в буквы.

Он замер. Потом прошептал:

– “Когда память станет пеплом, пусть огонь вспомнит себя”.

Мы переглянулись.

– Это… это всё? – спросил Эдвард.

– Нет, – сказал Пушок. – Это ключ. Алоисия знала, что однажды кто-то прочтет это. И этот кто-то должен будет вспомнить огонь.

– Ты… понял это? – изумился Эдвард. – Но это язык Древних Драконов Памяти! Его не учили даже в Высших Кругах!

– Я не учил, – тихо сказал Пушок. – Я помню.

Он поднял глаза — и в них, на секунду, снова мелькнул огонь.

Эдвард откинулся на стуле, будто его ударили.

– Значит… это правда. Алоисия не просто спрятала тебя. Она сохранила тебя. Последнего Хранителя.

– Я не последний, – возразил Пушок. – Пока кто-то помнит — я не последний.

Рич смотрел на него с новым уважением.

– Так что теперь? Что значит !вспомнить огонь”?

Пушок задумался. Потом посмотрел на меня.

– Это значит… что мне пора перестать бояться того, кем я был.
Гэби, до сих пор молчавший в углу, вдруг сказал:

– Только не вздумай поджигать лавку. У нас там старые сундуки. И пироги.

– Обещаю, – усмехнулся Пушок. – Мой огонь — не для сжигания. Он для возвращения.

И впервые за всё время я поверила:
мы не просто спасаем фамильяра.
Мы помогаем дракону вспомнить, как летать.

Вернувшись в лавку, мы устроили совет у камина — хотя камин в лавке был чисто декоративный, с сушёными травами вместо дров. Но Пушок настоял: “Нужна атмосфера! Атмосфера — половина магии!”

Он сидел на краю стола, поджав лапки, и выглядел не как тот, кто только что прочёл древний драконий текст, а как школьник, забывший выучить стихотворение.

– Ладно, – начал Гэби, устроившись на подушке с вышитым глазом – бабушкин “амулет от глупых мыслей” .

– Допустим, ты — дракон. Не огромный, не огнедышащий в полную силу, но… всё же. Что это меняет?

– Меняет всё, – тихо сказал Пушок. – Потому что Никта не просто стирает границы между мирами. Она стирает память о том, что эти миры вообще существовали. А драконы Памяти… мы не хранили сокровища. Мы хранили воспоминания миров. Каждый из нас — живая библиотека. И когда нас уничтожили… миры начали забывать самих себя.

– Поэтому бабушка спрятала тебя в колокольчике, – догадалась я. – Не чтобы спасти тебя. А чтобы спасти память.

– Да, – кивнул он. – Она знала: если Никта доберется до меня — всё, что я помню, исчезнет. А вместе с этим исчезнут и те миры. Навсегда.

– Но почему ты такой… маленький? – спросил Рич, осторожно протягивая ему кусочек пирожного. – Если ты дракон — разве ты не должен быть… ну, больше?

Пушок взял пирожное, но не стал есть.

– Потому что сила — это не размер. Алоисия не уменьшила меня. Она уплотнила и сжала мою суть до искры. Чтобы её было труднее найти. Чтобы даже Никта подумала: “Это просто фамильяр. Глупый, пироголюбивый, ничего не помнящий”.

– И ведь почти получилось, – пробормотал Гэби.

– Почти, – согласился Пушок. – Но вы… вы не дали мне забыть. Вы слушали мои глупости. Кормили пирогами. Защищали, даже когда я был просто “Пушком”. А это… это дало мне силу вспомнить.

Он замолчал. Потом вдруг поднял голову.

– Мне нужно вернуться туда. Туда, где всё началось. Туда, где Алоисия закрыла Дверь.

– В пустыню? – нахмурилась я.

– Нет. Туда, где Дверь начинается. Здесь. В этом городе. Под дубом, о котором говорила Марфа.

– Под дубом? – удивился Рич. – Но там же просто парк!

– Для вас — парк, – сказал Пушок. – А для меня — корень. Древние драконы всегда привязывали свои памяти к деревьям. Особенно к тем, что росли на пересечении миров. А этот дуб… он не просто растёт. Он держит.