Волшебная лавка Аделинды

Глава 29. План, пирог и растущая чешуя

Тишина в лавке на этот раз была совсем другая – сосредоточенная. Мы сидели вокруг кухонного стола, заваленного картами, испещренными пометками Эдварда, обрывками бабушкиных записей и крошками от вчерашнего имбирного пряника. Мы разрабатывали план. Окончательный.

— Итак, — говорила я, тыкая карандашом в схему, нарисованную на оборотной стороне обертки от чая. — Мы знаем, что Никта питается забвением. Она не просто стирает память — она пожирает саму её суть. Значит, наша цель — не атаковать её, а... накормить досыта.

Гэби, сидевший на стуле с видом полководца, благосклонно кивнул.
— Логично. Но чем? Чтобы вызвать несварение. Или, в идеале, взрыв. — Он многозначительно посмотрел на Пушка.

— Эй! — возмутился тот, но без былого огонька. Он сидел на краю стола, поджав под себя лапки, и старался не смотреть на свои предплечья. Чешуйки становились больше. Они уже покрывали его почти до “локтей” и медленно, но верно ползли вверх по спинке, образуя причудливый узор, похожий на опавшие листья, сплетенные из бронзы и обсидиана. — Я не взрывоопасен. Я... архив. Очень плотно упакованный.

— Прекрасная метафора, — проворчал Гэби. — Надеюсь, ты не зашипишь, если с тобой неправильно обращаться.

— Ребята, — мягко вмешался Рич, разбирая завалы бумаг. — Фокус. Идея Ады хороша. Мы не можем уничтожить пустоту силой. Но мы можем переполнить её. Чем?

— Воспоминаниями, — сказала я. — Но не любыми. Самыми... липкими. Самыми яркими. Теми, что невозможно переварить. Запах первого пирога. Тепло руки на плече. Звук смеха в уютной комнате. Все то, что она пытается стереть.

— Сентиментальное оружие, — Гэби одобрительно мурлыкнул. — Мне нравится. Подло и эффективно.

— А как мы доставим этот... эмоциональный заряд? — спросил Рич.

Все взгляды медленно повернулись к Пушку. Он вздрогнул и попытался съежиться, но его растущий панцирь из чешуи мешал ему свернуться в прежний компактный клубок.

— О, нет, — прошептал он. — Снова я?

— Ты — живая библиотека, — напомнила я ему, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — И ты — наш маяк. Никта идёт на тебя. Мы используем это. Мы создадим ловушку на месте старой Двери, у дуба. Ты будешь приманкой. А когда она явится…

— Я... выпущу всё, что во мне осталось, — закончил Пушок, и в его голосе прозвучало смирение. Он посмотрел на свои лапки. — А что будет со мной потом? Когда я отдам всё, что хранил?

Наступила неловкая пауза. Никто не знал ответа.

— Ты не отдашь, — сказал Гэби неожиданно тихо. Он спрыгнул со стула, подошел к Пушку и ткнулся носом в его бок, прямо в полоску шерсти, еще не тронутую чешуей. — Ты поделишься. Как всегда делился пирогом. И останешься таким же занудой, просто... менее пушистым.

Пушок издал что-то среднее между всхлипом и смехом.

— Спасибо, что не сказал “менее пироголюбивым”. Это было бы жестоко.

План был готов. Оставалось только приготовиться. И пока Рич и Гэби обсуждали тактические детали, я занялась тем, что умела лучше всего. Я испекла пирог. Яблочный, с корицей. Возможно, последний, который мы съедим в этой старой, доброй лавке, в которой пахло пылью и травами.

Пушок устроился на табурете рядом и молча наблюдал, как я замешиваю тесто. Он смотрел на свои отражения в блестящей поверхности миски, в медном тазу для взбивания, в лезвии ножа.

— Я сегодня утром чихнул, — вдруг сказал он. — И из носа вырвалась искорка. Не дым, а именно искорка. Она подпалила край салфетки.

— Ничего, — улыбнулась я. — У нас есть огнетушитель. И Гэби, который может затушить что угодно одним своим взглядом.

— Это правда, — он тихо рассмеялся, и это был хороший звук. Потом он протянул лапку и осторожно, одним коготком, ткнул в яблочную дольку. Коготок, который теперь больше походил на крошечный, отполированный черный шип. — Интересно... будет ли у меня хвост? Настоящий, драконий? Или рога?

— Будет то, что будет, — сказала я, присыпая тесто мукой. — Главное, чтобы внутри ты оставался Пушком. Тем, кто ворчит на Гэби, требует сливок в блюдце и верит, что пирог может спасти мир.

— Он и спасает, — серьезно сказал он. — Потому что он — это воспоминание. А воспоминания — это всё, что у нас есть.

Он замолчал, уставившись на свою изменяющуюся лапку, лежавшую на столе рядом с доской для теста. Два мира. Две реальности. На столешнице из потертого дерева лежала лапа, покрытая древней чешуей, а рядом рассыпалась белая, нежная мука — символ самой простой и самой устойчивой магии, которую я знала.

И в этой странной, невозможной картине была своя, хрупкая гармония. Завтра нас ждала битва. Но сегодня пахло яблоками, корицей и надеждой. И этого пока было достаточно.