Волшебная лавка Аделинды

Глава 32. Битва, которая пела

Воздух в лавке застыл, тяжелый и густой, как расплавленный свинец. Даже пылинки, обычно танцующие в солнечных лучах, замерли, словно приклеенные. Гул колокольчика все еще вибрировал где-то на грани слуха, отдаваясь в костях тревожной нотой.

— Она здесь, — прошептал Пушок. Его голос был чуть хриплым, и на конце фразы вырвалось крошечное облачко дыма, пахнущее гвоздикой и старыми книгами. — Не в материальном мире. Но близко. Очень близко.

Гэби спрыгнул с подоконника, его движения были плавными и лишенными обычной лени. Боевая готовность.
— Значит, пора на позиции. План помним?

План. Да, наш гениальный, отчаянный план. Использовать Пушка как приманку, выманить сущность Забвения на старую липовую аллею в парке — место, где когда-то давно, по словам Пушка, сходились мира, — и там попытаться “перекормить” её светлыми воспоминаниями. Звучало как безумие. Но это было все, что у нас было.

Мы вышли из лавки. Город вокруг был таким же, как всегда: солнце, голуби, запах свежего хлеба из пекарни. Но за этой обыденностью зрела иная реальность. Воздух звенел от напряжения. Прохожие, сами того не ведая, обходили липовую аллею стороной, инстинктивно сворачивая на другую дорогу.

Мы стояли в центре пустынной аллеи. Я сжимала в одной руке безмолвный колокольчик, в другой — теплый, только что испеченный ломоть яблочного пирога, наш “эмоциональный концентрат”. Рич держал старую серебряную свечу, подаренную Эдвардом — “для фокусировки намерения”. Гэби сидел у моих ног, его хвост медленно ходил ходуном, а глаза, суженные до щелочек, сканировали пространство.

Пушок вышел вперед. Он казался больше. Чешуя на его спине отливала темным золотом, а крошечные крылья-лопасти расправились, вибрируя от исходящей от него силы.

— Никта! — его голос громыхнул, низкий и властный, не оставляя и следа от прежнего писка. — Я здесь! Хранитель! Приди и получи то, что так жаждешь!

Сначала ничего не произошло. Потом свет начал меняться. Он не померк — он стал выцветать. Краски мира потускнели, словно их промыли кислотой. Звуки — щебет птиц, шум машин — стихли, затянутые нарастающим, безжизненным гулом. Стало холодно. Не зимним холодом, а холодом пустоты, вакуума, где нет ни тепла, ни жизни.

И тогда она появилась. Место, где мир заканчивался. Бесформенная, плывущая дымка серебристо-стального цвета, в центре которой мерцали два холодных, бездонных глаза. Они не выражали ничего. Ни ненависти, ни злобы. Только вечный, всепоглощающий голод.

Она плыла к Пушку, и трава под ней не увядала — она просто исчезала, стиралась из реальности, оставляя после себя идеально гладкий, серый песок небытия.

— Сейчас, — тихо сказал Гэби, и его шерсть встала дыбом от близости не-сущности.

Пушок не дрогнул. Он вдохнул, и его грудь расширилась. Из его пасти вырвался поток света. Но не слепящего, а теплого, мягкого, как сотни воспоминаний, сплетенных воедино.

Свет ударил в серебристую дымку. И Никта… вскрикнула. Звук был леденящим душу — скрежет разрываемой ткани реальности. Она отшатнулась, но не от боли. От дискомфорта. От неприятия. Это было не то, чего она хотела.

— Держи ее! — крикнул Рич, зажигая свечу. Пламя вспыхнуло не желтым, а ярко-белым светом, озаряя нас своим чистым сиянием.

Я протянула вперед пирог.
— Вспомни! — закричала я, обращаясь к свету Пушка. — Вспомни запах бабушкиных пирогов! Вкус лета! Радость!

Поток света изменился. В нем заплясали искорки, и в воздухе поплыли знакомые запахи — корицы, ванили, печеных яблок. Никта затрепетала, как от боли. Ее форма заколебалась, стала менее четкой. Она пыталась поглотить этот свет, но он был для нее ядом. Слишком живой. Слишком яркий.

Но ее голод был сильнее. Она собралась и ринулась на Пушка с новой силой. Серебристая дымка обвилась вокруг него, пытаясь погасить его свет, поглотить его самого.

Пушок взвыл — теперь уже от настоящей боли. Его свет померк. Чешуйки на его спине потускнели.
— Не… не могу… — простонал он. — Она слишком сильна… вытягивает все…

Гэби, до этого бывший лишь наблюдателем, вдруг метнулся вперед. Он не рычал, не шипел. Он подбежал к самому краю серой пустоты, оставленной Никтой, сел и… начал вылизывать лапу. С невозмутимым, абсолютным кошачьим презрением.

— Знаешь, — сказал он, не глядя на бьющуюся в агонии тень, — ты ужасно не элегантна. Все эти вопли, вся эта суета. Настоящее исчезновение должно быть тихим. Как сон. Как забытое обещание. А ты… ты просто уничтожаешь. Как слон на рынке гончарных изделий. Безвкусица.

Это было так неожиданно, так абсурдно, что Никта на мгновение замерла. Ее бездонные глаза обратились на кота. И в них, возможно, впервые мелькнула не пустота, а… недоумение.

Этой доли секунды хватило.

— АДА! — крикнул Пушок из последних сил. — КОЛОКОЛЬЧИК!

Я не думала. Я вскинула руку и изо всех сил встряхнула безмолвный колокольчик.

И он запел.

Это был не один звук, а целая симфония. Звон тысячи капель дождя по листьям. Шепот страниц в старых книгах. Смех ребенка. Скрип половицы в бабушкином доме. Звон бокалов за праздничным столом. Гул голосов на оживленной улице. Тихая колыбельная. Этот звон был самой жизнью, самой памятью, сотканной в единый, ликующий, всесокрушающий аккорд.

Звуковая волна ударила в Никту.

Она не отшвырнула ее. Она… растворила.

Серебристая дымка заколебалась, запенилась, как шампанское, и начала таять. Не исчезать, а превращаться… в свет. В теплый, золотистый свет, который медленно разлился по серому песку небытия. И на том месте, где только что была пустота, пробилась зеленая трава. Расцвел одуванчик.

Тишина вернулась. Но теперь это была тихая, умиротворенная тишина после бури. Свет снова стал ярким, краски — сочными. Птицы возобновили свои песни.

Пушок тяжело рухнул на землю. Его свет погас, чешуя потускнела, и он снова был просто маленьким, лохматым зверьком, тяжело и прерывисто дышавшим.

Я бросилась к нему, подхватила его на руки. Он был холодным.
— Пушок! Держись!