Волшебная лавка Аделинды

Глава 34. Не ради себя, ради него

Не ради себя, ради него

Вечер опустился на лавку мягко и бесшумно, как падает пух с одуванчика. В гостиной царил уютный полумрак, освещаемый лишь одним бра с теплым, желтоватым светом. Я и Рич сидели на диване, прижавшись друг к другу, прислушиваясь к тихому посапыванию, доносящемуся с подушки у камина. Там, свернувшись в клубок, спал Пушок. Его крылышки-лопасти время от времени вздрагивали, словно ему снился тот самый полет.

Тишина между нами была комфортной, наполненной усталостью после долгого дня и теплом от простой близости. Я уже почти начала дремать, положив голову ему на плечо, когда Рич нарушил молчание. Его голос был тихим, задумчивым, и слова падали в тишину, как камешки в гладь пруда.

— Знаешь, Ада… — он начал, потом замолчал, подбирая слова. — Я вот всё думаю… Наверное, было бы правильным… чтобы он всё же смог стать тем драконом. Настоящим.

Я медленно выпрямилась, чтобы посмотреть на него. Его лицо в полумраке было серьезным, глаза смотрели на спящего Пушка с какой-то новой, горьковатой нежностью.

— Что? — прошептала я, не веря своим ушам. — Но… мы только что вернули его. Он наш. Он счастлив здесь. Ну, почти счастлив.

— Именно поэтому, — Рич повернулся ко мне. Его пальцы мягко сжали мою руку. — Мы любим его не за то, что он удобный, маленький и помещается на плече. Мы любим его просто так. А если по-настоящему любишь… то хочешь, чтобы этот человек — или дракон — был по-настоящему счастлив. Даже если его счастье… не включает в себя тебя.

От этих слов в груди что-то сжалось, холодное и тяжелое. Представить лавку без его писка, без споров с Гэби, без этого лохматого комочка, греющегося на солнце… это было все равно что представить небо без солнца.

— Но он же наш друг, — слабо возразила я, чувствуя, как предательская влага застилает глаза. — Наша семья.

— Именно потому, что он семья, — настаивал Рич. — Мы не владеем им. Мы… охраняем его. И его право быть тем, кем он рожден быть. Смотри на него, Ада. — Он кивнул в сторону подушки. — Он пытается расправить крылья перед зеркалом. Он вздыхает о небе. Это же… это как держать певчую птицу в клетке и говорить, что ей и тут хорошо. Ей может быть хорошо. Но она создана для неба.

Я смотрела на спящего Пушка. На его крошечные, бесполезные для полета крылышки. На чешую, медленно, но неумолимо проступающую сквозь шерсть. Он был похож на семечко, которое проросло, но никак не может пробить асфальт, чтобы стать тем деревом, которым ему положено быть.

— А если… если он станет большим и улетит? — голос мой дрогнул. — Если он забудет нас? Забудет про пироги и про сливки в блюдце?

Рич тяжело вздохнул.

— А разве настоящая память, та, что он хранит, может быть такой хрупкой? Он помнит запах звёзд и рождение миров. Неужели он забудет вкус твоего яблочного пирога? — Он горько улыбнулся. — А если и забудет… то наша задача — дать ему столько счастливых воспоминаний, чтобы их хватило, чтобы найти дорогу домой. Даже если этот дом будет для него всего лишь точкой на огромной карте.

Мы замолчали. Его слова висели в воздухе, тяжелые и правдивые. Это было больно. Это было похоже на прощание, которое ещё не наступило, но тень которого уже легла на сердце.

С дивана донеслось тихое шуршание. Гэби, которого мы считали спящим на своём кресле, медленно спрыгнул на пол и подошёл к Пушку. Он постоял над ним минуту, а потом, с неожиданной нежностью, ткнулся носом в его бочок. Пушок во сне что-то пробормотал и повернулся на другой бок.

Гэби поднял на нас свой зелёный, светящийся в полумраке взгляд.
— Глупые люди, — сказал он беззлобно. — Вы думаете, он захочет улететь навсегда? — Он фыркнул. — А кто тогда будет слушать мои мудрые советы? Кто будет доедать за ним крем с пирожных? Нет. — Он снова посмотрел на Пушка. — Он может вырасти. Может, даже станет размером с этот диван. Нелепое зрелище, не спорю. Но он никуда не денется. Потому что его самое крепкое воспоминание — это не небо. Это — дом. А дом — это мы.

Сказав это, он с достоинством удалился обратно в кресло, оставив нас со смешанным чувством грусти и внезапно нахлынувшей надежды.

Рич обнял меня за плечи.

— Может, Гэби и прав. Как всегда. Мы не должны решать за него. Мы должны дать ему выбор. И если он выберет небо… мы будем ждать. А если выберет нас… — он крепче сжал моё плечо, — то будем рады каждому дню.

Я кивнула, прижимаясь к нему. Да, это было больно. Но это была правильная боль. Боль роста. Не только Пушка, но и наша. Мы любили его достаточно сильно, чтобы отпустить. И, возможно, именно поэтому он всегда будет возвращаться.

А на подушке Пушок во сне улыбнулся, и на кончике его носа зажглась крошечная, счастливая искорка.