Волшебная лавка Аделинды

Глава 35. Дорога, сотканная из легенд

Идея пришла как тихий, настойчивый шепот, который я ловила в себе с того самого утра. Он звучал в шуршании переворачиваемых страниц, в задумчивом взгляде Рича, в самом воздухе, который, казалось, помнил больше, чем был готов рассказать. Мы перебрали все бабушкины записи, все обрывки легенд, но ответа, как именно помочь Пушку, не находилось. Все ритуалы были слишком слабы, слишком… локальны. Они были рассчитаны на преобразование, а не на пробуждение.

И тогда я вспомнила. Вспомнила строку из дневника Алоисии, которую раньше считала поэтической метафорой. Она писала о “первоисточнике чешуи, о горных ветрах, что помнят первый клич”.

— Драконьи горы, — прошептала я, закрывая глаза. — Нам нужно туда.

Рич, сидевший напротив над картой, поднял голову.
— Куда? Это же… легенда. Никто не знает, где они находятся.

— Именно поэтому, — сказала я, открывая глаза и встречая его взгляд. — Их не найти обычным путём. Их можно найти только сердцем. Или… — я посмотрела на дверь, за которой доносилось довольное чавканье Пушка, уплетавшего завтрак, — с помощью того, чьё сердце с ними связано.

Мы изложили нашу новую, безумную теорию Гэби вечером того же дня. Пушок в это время увлеченно пытался поймать свой хвост, который с появлением новых чешуек стал казаться ему куда более интересным объектом для изучения.

— Драконьи горы, — повторил Гэби, выслушав нас. Он сидел на своём троне — бабушкином кресле с высокой спинкой — и чистил лапу. — Позвольте уточнить. Вы хотите отправиться в путешествие к месту, которого, возможно, не существует, руководствуясь смутным ощущением внучки волшебницы и ностальгией дракона, который не помнит дорогу домой.

— Если сформулировать так, то да, — вздохнул Рич. — Звучит не очень убедительно.

— Звучит как обычно, для нас во всяком случае, — парировал Гэби. — Вопрос в другом: как вы собираетесь это сделать? Арендовать дракона? О, подождите… — он многозначительно посмотрел на Пушка, который в этот момент с разбегу врезался в ножку стола и с недоумением отряхивался.

— Мы думаем, что Пушок может быть компасом, — объяснила я. — Мы не знаем дороги, но его душа — знает. Мы можем создать карту… но не чернилами, а памятью. Его памятью.

План начал обретать форму. Он был столь же призрачным, как и его цель, но в нём была своя логика. Мы собирались использовать тот же принцип, что и для его кратковременного парения — резонанс памяти. Но на сей раз мы хотели направить этот резонанс не на изменение его формы, а на создание пути.

— Мы сядем в круг, — говорила я, снова рисуя схему. — Я, Рич, ты, Гэби. Мы возьмём карту… не важно какую, чистую. И мы будем держать её в центре. А потом… мы попросим Пушка думать о Доме. О том, откуда он родом. Не вспоминать детали, а просто… чувствовать направление. Как стрелка компаса тянется к северу.

— А мы будем его “усилителем”, — кивнул Рич. — Как с заклинанием полёта. Наши воспоминания о его истинной сути помогут сигналу стать сильнее.

— И что, на карте проявятся горы? — скептически поинтересовался Гэби.

— Надеюсь, что да, — честно ответила я. — Или, по крайней мере, путь. Линия, которую сможем увидеть только мы.

Пушок, наконец оставив в покое свой хвост, подошёл к нам, прислушиваясь.
— Вы говорите о… горах? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, давно знакомая тоска. — О тех, что касаются неба своими каменными зубьями?

— Да, — мягко сказала я. — Мы думаем, что там, в самом сердце тех гор, ты сможешь найти ответ. Стать собой. Настоящим.

Он долго молчал, глядя на наши приготовления — на чистый лист пергамента, на готовый к ритуалу колокольчик.
— Я боюсь, — признался он наконец. — Что, если я приду туда и пойму, что тот дракон… это не я? Что я навсегда останусь вот этим? — Он с надеждой посмотрел на свои лапки, как бы ожидая, что они снова станут просто лапками, а не зачатками могущественных конечностей.

— Тогда, — сказал Гэби, спрыгивая с кресла и подходя к нему, — ты вернешься домой и будешь самым начитанным, слегка чешуйчатым фамильяром на свете. И никто не посмеет тебе перечить. Особенно в вопросах пирогов. — Он ткнулся головой в его бок. — Но если ты станешь огромным и страшным… ты же обещаешь не наступать на мой хвост?

Пушок рассмеялся, и это был хороший, легкий смех.
— Обещаю. Я буду парить высоко-высоко и смотреть на тебя сверху. И кричать: “Эй, Гэби, ты вон тот, размером с букашку?”

— Типично, — вздохнул кот. — Надел чешую — зазнался.

Мы улыбнулись. Страх никуда не делся, но его разбавила эта странная, неизбежная правота предстоящего пути. Мы не могли оставаться в стенах Лавки, как бы нам ни было там уютно. Пришло время искать ответы не в книгах, а в мире. В том самом мире, который Пушок когда-то помнил целиком.

И вот мы сидели в кругу, в центре гостиной. В центре, на чистом листе пергамента, лежал колокольчик. Я, Рич и Гэби держали руки над картой, касаясь ее кончиками пальцев. Пушок сидел прямо на пергаменте, в центре круга, закрыв глаза.

— Думай о Доме, — тихо сказала я. — Не о том, какой он, а о том, где он.

Я закрыла глаза и начала наше общее заклинание — простой поток энергии и намерения. Я чувствовала, как тепло от рук Рича и тихое, сосредоточенное мурлыканье Гэби сливаются с моей силой. Мы стали од им целым — живым компасом.

И тогда Пушок начал… петь. Тихо, на языке, которого я не знала. Это были не слова, а вибрации, образы. В моей голове проплывали картины: неприступные скалы, пронзённые облаками; ветер, шумящий в исполинских пещерах; древнее, бездонное небо, усыпанное чужими звёздами.

Я открыла глаза. На пергаменте, прямо под Пушком, проступали линии. Сначала слабые, как паутинка, потом ярче. Это был не рисунок, а словно бы сам пергамент менял структуру, проявляя рельеф. Возникали горные цепи, извилистые тропы, отмеченные светящейся точкой — нашей Лавкой, и другой точкой, далёкой-далёкой, куда вела тонкая, но неразрывная нить света.