Волшебная лавка Аделинды

Глава 41. Уют и кошачья наука

Странное чувство охватило меня, когда я повернула ключ в замке Лавки. Пахло знакомо — пылью, травами, старой древесиной и едва уловимым ореховым дымком, эхом драконьего присутствия. Но что-то изменилось. Воздух был неподвижным, застывшим, будто Лавка затаила дыхание в наше отсутствие.

Мы вошли внутрь. Тишина. Глубокая, ничем не нарушаемая. Ни весёлого писка, ни топота крошечных лапок, ни вопросов: “Ада, а что это? А можно? А пахнет магией!”

Гэби, войдя следом, обошел помещение, обнюхивая углы с видом ревизора, вернувшегося после долгого отпуска.
— Пыли прибавилось, — констатировал он. — И пахнет тоской. Невыносимо.

Я поставила на пол переноску. Из нее донесся робкий писк. Открыв дверцу, я выпустила нашего нового жильца. Полосатый комочек робко высунул нос, оглядел огромное, заставленное странными вещами пространство и тут же юркнул под ближайший стул.

— Безрассудно, — проворчал Гэби, усаживаясь посреди комнаты, чтобы наблюдать. — Принесли в дом незнакомца. Неизвестного происхождения. Сомнительных манер. Я даже не уверен, умеет ли он пользоваться лотком.

Но “сомнительные манеры” очень скоро дали о себе знать. Котёнок, которого мы пока называли просто Малыш, оказался ураганом в миниатюре. За первый вечер он:
— Попытался вскарабкаться на занавес, приняв его за лиану.
— Уронил горшок с сушеным пустырником.
— Обнаружил, что его отражение в полированной ножке стула — это самый страшный и наглый враг, и устроил с ним яростную, хоть и бессмысленную, битву.
— Заснул посреди пола, свернувшись калачиком, прямо на пути из гостиной на кухню.

Гэби наблюдал за всем этим с выражением глубочайшего презрения.
— Никакого достоинства, — изрек он, когда Малыш, разбежавшись, проскочил у него под животом, путая все планы на величавый проход по залу. — Ни намека на грацию. Сплошной хаос на неокрепших лапах.

Но на следующее утро началось “обучение”. Гэби, похоже, решил, что раз уж это существо остаётся, то оно должно соответствовать неким стандартам Лавки.

Я стала свидетелем первой лекции. Гэби устроился на своём кресле, а Малыш сидел перед ним на полу, уставившись на него широко открытыми глазами.

— Первое правило, — начал Гэби с видом профессора, — еда. — Он многозначительно посмотрел на миску с кормом. — Это — твоё. — Затем он перевёл взгляд на свою собственную миску, где лежал деликатесный паштет. — Это — моё. Границу не переходить. Нарушение карается… — он прищурился, — неодобрительным взглядом.

Малыш ткнулся носом в свой корм, потом посмотрел на паштет Гэби и жалобно мяукнул.

— Второе правило, — продолжил Гэби, игнорируя его. — Места для сна. — Он показал взглядом на свою лежанку у камина, на свою подушку на диване, на своё кресло. — Мои. — Затем он кивнул в сторону сложенного в углу бабушкиного пледа. — Твоё. Пока.

— Мяу? — снова попробовал возразить Малыш.

— И, наконец, третье, — голос Гэби стал суровее. — Магия. Всё здесь пахнет ею. Ты её не трогаешь. Не царапаешь сундуки. Не охотишься на светящиеся шарики, если они вдруг появятся. Понял?

Малыш, понятия не имевший о магии, вильнул хвостом и внезапно бросился на собственный хвост, снова свернувшись в клубок и покатившись по полу.

Гэби тяжело вздохнул.
— Безнадёжно. Абсолютно безнадёжно.

Но я заметила, что позже, когда Малыш уснул, наконец, на своём пледе, Гэби подошёл, постоял над ним, потыкал его носом, убедился, что дышит ровно, и… улегся рядом, принявшись вылизывать ему за ушком. Было в этом что-то одновременно смешное и трогательное — ворчливый ментор, тайно заботящийся о своем неуклюжем ученике.

Вечером я испекла пирог. Яблочный. Дом наполнился знакомым, уютным запахом. И тут случилось чудо. Малыш, носившийся до этого как угорелый, успокоился, уселся у входа на кухню и, подняв мордочку, стал вдыхать аромат. А Гэби, свернувшись калачиком на своём стуле, смотрел на него и… мурлыкал. Тихо, почти неслышно.

Лавка снова дышала. Она всё ещё помнила Пушка. В углу лежал его любимый мохнатый мячик. Мы все его помнили. Но теперь в её стенах жил новый звук — тихий топоток маленьких лапок и дребезжащее мурлыканье. И это было хорошо. Это было жизнью.

Я посмотрела на Гэби, который делал вид, что спит, и на Малыша, который снова начал охотиться на солнечного зайчика на полу.

— Знаешь, Гэби, — сказала я. — Кажется, он начинает понимать.

С кресла донесся сонный, исполненный достоинства голос:
— Рано делать выводы. Но… прогресс есть. Возможно, из него еще получится что-то путное. Если, конечно, он не снесёт с полки банку с паучьими лапками до того, как научится отличать их от корма.

Я улыбнулась. Всё было на своих местах.