Волшебная лавка Аделинды

Глава 42. Пряники, елка и эхо смеха

Декабрь плавно подкрался к Лавке, засыпав её окна пушистым инеем. Воздух на улице стал колючим и прозрачным, а внутри пахло корицей, имбирем и растаявшим воском от свечей. Мы готовились к Новому году.

Рич внес в гостиную пушистую ель. Запах хвои мгновенно смешался с общей атмосферой уюта, и Лавка вздохнула по-новому, по-праздничному.

— Куда ставить? — спросил он, с трудом удерживая зеленую красавицу.

— У окна, — указала я. — Чтобы прохожие видели огни.

Пока Рич возился с подставкой, я достала с антресолей большой картонный сундук. В нём хранились бабушкины ёлочные игрушки — небьющиеся шары с потрескавшейся позолотой, стеклянные сосульки, выцветшие от времени картонные домики и фигурки зверей из ваты. Каждая была памятью.

Малыш, увидев сундук, пришел в неистовый восторг. Он с разбегу нырнул под откинутую крышку и тут же выскочил оттуда с мохнатым ватным зайцем в зубах.

— Нет-нет-нет, это не твоя игрушка! — засмеялась я, отбирая потрепанного зайца. Малыш обиженно мяукнул и устроил охоту на болтающуюся веревочку от сундука.

Гэби, наблюдавший за этой суетой с верха книжного шкафа, тяжело вздохнул. Его хвост медленно ходил ходуном.

— Не так, — проворчал он. — Всё не так.

Я посмотрела на него. Он сидел, поджав лапы, и его зелёные глаза были полны тихой, непривычной грустью.

— Что не так, Гэби? — спросила я, осторожно подходя ближе.

— Шум, — буркнул он. — Суета. И… тишина. Одновременно. Раньше он тут вертелся бы под ногами, требовал, чтобы ему на верхушку повесили колокольчик… спорил бы, что пряники в форме звёзд магически уступают пряникам в форме лун… — Гэби замолчал и отвернулся. — Глупости. Просто без его бестолковой болтовни стало слишком… правильно. Слишком аккуратно.

Я поняла. Приготовления к празднику лишь сильнее подчеркнули пустоту, которую оставил после себя Пушок. Его восторженный писк, его попытки “помочь” украшать елку, рассыпая блестки, его уверенность, что самый вкусный пряник должен непременно достаться ему… Этого не хватало. Остро.

Рич, закончив с елкой, подошёл и молча положил руку мне на плечо. Он всё понимал без слов.

— Знаешь, — сказала я, глядя на суетящегося у ёлки Малыша. — Он бы точно сейчас пытался съесть сырую гирлянду.

— И уверял бы, что это необходимо для “магического баланса”, — с лёгкой улыбкой добавил Рич.

— А потом чихнул бы и подпалил бы пару веток, — фыркнул Гэби, но в его ворчании послышались тёплые нотки.

Мы украшали елку молча, каждый погруженный в свои воспоминания. Я вешала стеклянный шар и представляла, как Пушок тыкает в него лапкой, пытаясь разглядеть свое искаженное отражение. Рич водружал на макушку звезду, и я знала, что он думает о том, как Пушок требовал сделать ее “сияющей по-настоящему”.

Вдруг Малыш, гонявшийся за своим хвостом под елкой, задел низкую ветку. Одна из старинных игрушек — хрупкий стеклянный грибок — сорвался и полетел вниз.

Сердце ёкнуло. Но прежде чем он разбился, Гэби молнией спрыгнул со шкафа и в воздухе, с невероятной для его размеров грацией, подхватил игрушку лапами. Он приземлился бесшумно, аккуратно положив грибок на пол.

— Безобразие, — строго сказал он, глядя на перепуганного Малыша. — В этой Лавке ничто не должно разбиваться. Кроме моего спокойствия. И то — по особым случаям.

Малыш, словно поняв, подполз и ткнулся носом в лапу Гэби. Тот отстранился с видом оскорбленного достоинства, но не стал уходить.

Вечером я испекла пряники. В форме звезд, лун, драконов и котов. Дом наполнился сладким, согревающим душу запахом. Мы с Ричем пили чай, глядя на огни ёлки. Малыш сладко спал у меня на коленях. Гэби устроился в своём кресле, и его бока мерно вздымались.

Грусть никуда не ушла. Она была частью нас, как шрам — напоминание о чём-то важном. Но её горечь понемногу сменялась светлой печалью. Мы вспоминали Пушка не с болью утраты, а с благодарностью за те недолгие, но такие яркие моменты.

— Знаешь, — тихо сказала я Ричу. — Мне кажется, он бы одобрил. И пряники. И елку. И даже Малыша. Потому что здесь, в Лавке, снова есть жизнь. И смех. Даже если он немного другой.

Рич улыбнулся и взял мою руку.
— Конечно, одобрил бы. Главное, чтобы пирогов ему тоже досталось. Где бы он ни был.

Гэби, не открывая глаз, пробормотал:
— Ещё бы не одобрить… Самый шумный жилец за всю историю Лавки.

Но в его мурлыкании, которое вдруг стало громче, я услышала то же, что и в своём сердце. Они никуда не уходят, те, кого мы любим. Они остаются с нами в запахе пряников, в огнях на ёлке, в тихом мурлыканье кота и в сердце, которое помнит каждый их смех. И пока мы помним — они здесь. Всегда.