Волшебная лавка Аделинды

Глава 45. Первая капель и кошачья тоска

Зима сдавала свои позиции. С крыш Лавки, словно спеша, звенели на землю тяжёлые капли. Снег на тротуарах посерел, осел, обнажив кое-где прошлогоднюю траву. Воздух, ещё недавно колючий и морозный, стал мягким и влажным и приносил с собой едва уловимый, но упрямый запах земли и набухающих почек. Весна шла, не спрашивая разрешения.

И вместе с ней в Лавку пришла странная, тихая грусть. Она витала вокруг Гэби. Он перестал ворчать по каждому поводу, реже устраивался на своём троне-кресле и всё чаще сидел на подоконнике в гостиной, глядя на капель. Его царственный вид сменился чем-то задумчивым и отстраненным.

Малыш, уже заметно подросший и превратившийся из комочка в долговязого подростка-кота, чувствовал это настроение. Он пытался его развеселить самыми проверенными способами: приносил свою любимую мягкую мышку и клал ее к лапам Гэби, тыкался мокрым носом в его бок, приглашая поиграть, или просто усаживался рядом и начинал громко мурлыкать.

Но Гэби лишь отодвигал игрушку лапой, вздыхал и говорил:
— Не сейчас, юнец. Не до игр.

Однажды Малыш, в порыве вдохновения, запрыгнул на тот же подоконник и, потеряв равновесие, с грохотом свалил цветочный горшок с кактусом. Земля рассыпалась по полу, а кактус покатился под диван.

Гэби даже не обернулся. Он лишь тихо сказал:
— Бестолковый. Совсем бестолковый.

Это было уже слишком. Я подошла и села рядом на табурет.
— Гэби, что случилось? — спросила я тихо. — Ты заболел? Или Малыш тебе надоел? Если что, я могу…

— Нет, — перебил он меня, не отводя взгляда от окна. — Не в нём дело. Хотя его энергия иногда действует на нервы сильнее, чем скрип несмазанной двери.

Он помолчал, а потом произнёс так тихо, что я едва расслышала:
— Весна. Она всегда наступает. Всё просыпается, трогается с места. Всё… меняется. А я сижу здесь. Из года в год. На одном и том же подоконнике.

Я смотрела на него, и до меня вдруг дошло. Это была не просто хандра. Это была тоска существа, чья жизнь измерялась десятилетиями, по чему-то большему. По тому, что выходило за рамки уютных стен Лавки.

— Ты… хочешь уйти? — спросила я, и сердце у меня сжалось от этой мысли.

Гэби наконец повернул ко мне свою мордочку. В его зелёных глазах не было желания сбежать. Была глубокая, древняя усталость.
— Нет, Ада. Куда я пойду? Это мой дом. Но иногда… иногда кажется, что жизнь — это просто смена одних и тех же декораций. Зима, весна, лето, осень. Пыль на полках, новые жильцы… — он посмотрел на Малыша, который, притихший, сидел на полу и слушал. — Он вырастет. Постареет. А я… я останусь. Снова один. Как и было до Пушка. Как и будет после.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. Я поняла. Он боялся не перемен. Он боялся вечности. Он боялся снова остаться стражем воспоминаний, в то время как все, кого он любил, уходили.

Я протянула руку и осторожно погладила его по спине.
— Гэби, — сказала я. — Ты не останешься один. Никогда. Потому что я здесь. И Рич здесь. И даже если… если со мной что-то случится, Лавка найдёт себе новую хранительницу. И ты будешь учить ее уму-разуму, ворчать на неё и защищать её, как защищал бабушку и меня. Ты — не просто кот. Ты — душа этого места. А душа не умирает и не остаётся одна. Она просто… переходит в новые истории.

Гэби долго смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось. Лёд одиночества понемногу таял, как те сосульки за окном.

— Сентиментальная чушь, — пробормотал он наконец, но уже без прежней горечи. Он спрыгнул с подоконника, потянулся и подошел к Малышу. — А ты что уставился? Думаешь, кактус сам себя соберет? Помогай убирать. Надо же тебя хоть какому-то порядку учить, раз уж ты здесь обосновался.

Малыш радостно мяукнул и бросился под диван за кактусом.

Я смотрела на них и улыбалась. Грусть никуда не ушла. Она была частью Гэби, как его полосатая шкурка и зелёные глаза. Но теперь она была не одинокой, а разделённой. И в этом был весь секрет. Самая темная тоска отступает, когда есть тот, кто готов просто сидеть рядом на подоконнике и слушать, как за окном звенят капли. И ждать вместе прихода весны.