Волшебная вода

Волшебная вода

Сказывают, но, как и водятся, шутят, верно, что однажды, в далёкие годы, когда деревья были темнее и гуще, когда их морщинистые стволы ещё только познавали неровности, и само солнце было бесноватее, ярче…

Нет, не тогда. Не тогда это было! Было это тогда, когда звёзды только-только пробудились, сверкнули в небе первым, далёким и заманчивым светом, который обещал бессонницу всем будущим поэтам и художникам, который…

Нет, не тогда это было – слишком уж далеко, а легенды столь далёкие не могут быть правдой, а то, что сказывают, и правда было, только одна беда – напутано всё, измучено.

Когда же это было? Кажется, власть королей уже пришла, но ещё не укрепилась над природой, не дала страху поработить разум, и не гонялись ещё в ту пору за теми, кто видел чуть больше, слышал острее и чувствовал лучше, порою, и сам не зная откуда в нём это. В те годы ещё природа дышала иначе, и солнце сверкало чуть бесноватее, и звёзды уже поняли, что прекрасны, но вся их беда – одиночество, ведь никому, даже их тех, кто с них взора не сводит, их не коснуться и вовек не достичь. Когда-то тогда и случилось, да.

Омыто ветрами, занесено песками, замучено долгой зимой и жарким летом, изменено в памяти, искажено в рассказе, а всё же было, и того не отнять! Живуча правда, хотя и робка она, и легко одевается в тысячу платьев из времён года и многих слухов.

А слухи пустить был, верьте, повод! Шутка ли – некий господин Ламарк, из знатной крови, их древней земли, из славного рода, что поднимался наравне с теми, над кем сыновья его возвысились, рук своих не щадя и трудов не деля, как с ума сошёл – привёз с собою едва ли не оборванку, да сказал, что она жена ему, и видит то Бог, да ещё одобряет!

Про господина, конечно, никто слова дурного не скажет – не то ещё время было, когда крепкое слово, памфлет да карикатура в народе стали искусством совсем невозбранным, а даже наоборот – весьма уважаемым!

А про женщину сразу сказали – ведьма!

– Оборванка, каких свет не видывал, – частили в деревне, косясь на замок своего владыки, – нищенка, приехала в драном платье! Волосы длинные, путаные. Точно ведьма!

– Глаза злющие! – добавляли другие, хотя и не видели они ни господина, ни его избранницы, а уже явно знали про её глаза, –и когти – во! И ещё…

И ещё она на метле летает – кузнец божился! И ещё со зверьем власть имеет – кухарка видела. И ещё тысяча и одна сплетня, пока только настороженная, робкая, тихая – ведь боязно, вдруг господин узнает? Голову снимет, околдовала его ведовка-то, ясное дело, околдовала!

А сказать по правде, кто видел-то эту несчастную? Три человека – сам господин Ламарк, хмурый и верный слуга его, из числа тех, кто во главе дома стоял за хозяина, пока господин отсутствовал, да и когда был на месте, а в дела лезть не желал, да ещё молчаливая служанка – для госпожи-затворницы приставленная!

Никто не видел, а знали все, знали да передавали – околдовала!

Хотя лихого от неё никто не видел. Да и не мог видеть – не искала затворница-ведовка общества. Да и господин Ламарк не очень-то спешил общество к себе приглашать, хотя прежде были и пиры, и балы, и шумная весёлая охота – теперь тихо! Сидел себе тихо, чем занят – неясно, одно ясно – ведовки вина!

Ах, знал бы кто, может и примолк бы! Но знать неинтересно, знать – тоскливо! Знать – нести на плечах ответственность.

Не желала затворница себе такой жизни, а была она самой настоящей пленницей. И имя у неё было совсем не ведьмовское, а простое – звали её Эспри, в честь тех земель, где она родилась, да жизнь недолгую прожила. И не явилась она оборванкой, прибыла в простом крестьянском платье. И не было у неё ни метлы, ни когтей длинных, ни клыков, ни сверкающего взгляда, что касается взгляда, так тот и вовсе потух в темнице, сотворённой господином Ламарком для него.

А вот кто его околдовал и замкнул на ней – так то и самой Эспри не было известно.

Нет, когда он в деревне её появился, в свите прекрасной, в роскошном платье, на вороном коне верхом – дрогнуло что-то в сердце Эспри, да тут же отмерло – не про неё ведь честь, и поспешила она уйти в сторону с дороги, да движение её, как назло, привлекло внимание господина Ламарка, и тут как тьма над ним встала.

Смотрел и видел – её, и только её. И всё стало ему неважно, но не было то светлым чувством, не было то восторгом, а пришло из наваждения, из ненависти, из чёрного желания обладать, укрыть, спрятать, чтобы никто не посмел на неё и взглянуть.

Краше были девушки и рядом, моложе и веселей. Что же дёрнуло его и замкнуло тьмой на ней – Эспри не знала, никто не мог ей открыть того, и не поверила ни она, ни родители её, когда свернул господин Ламарк во мрачности всех тёмных чувств на их скромный двор.

Не поверила ушам, когда бросил он:

– Со мной поедешь!

Не вопрос то был, и не мольба. Приказ.

Мать пала в ноги, зарыдала, заголосила. Отец, предчувствуя, пал рядом, простёр руки:

– Не губи, господин!

А она одна осталась стоять. Глядела в его лицо – глухое, тёмное, непроницаемое и чувствовала, что кончилась жизнь её, и не отговорится мать, не вымолит отец – нет, он пожжёт и порубит, а даже не заметит.

Переступила через страх свой, сама пошла, обняла родных, знала – не вернётся, так как не в счастье идёт, всё знала. бабушка лишь на прощание успеть шепнула:

– Господь не оставит тебя, не оставит!

Оставил! – так ей казалось, когда темнота схватилась над её головой и господин Ламарк объяснил ей мрачно и равнодушно:

– Со мной уедешь, жена ты мне теперь, вздумаешь бежать – найду.

Она молчала. Боялась взглянуть в его безжизненное, выцветшее от мрачности лицо. Не знала как быть. Пыталась сначала лаской – неумело и робко, он одёрнул:

– Не говори. Твой голос противен.

Молчание её, однако, ему тоже не нравилось. Он вдруг решил, что она его так презирает и отвергает. Ему, как оказалось в считанные часы, ничего не нравилось – её лицо, её глаза, её стан, её голос, её слёзы, и её отчаяние: