Волшебник изменяет всё

33

Бытие определяет сознание... Сознание определяет бытие... Не знаю, что там определяет, но одно могу сказать точно – увидев дом Василиска, я поняла, откуда в нём эта убежденность в своем превосходстве.

Потому что дом был поистине превосходным. И не дом это был, а натурально, дворец. В три этажа, с колоннами, портиком, высокими окнами и так далее. Со статуями на крыше. Потому что денег у жителей этого дворца было столько, что они могли драгоценные статуи аж на крышу выставить под дождь, ветер и морозы.

Но это так, внешние красоты. Важнее было другое – как примут жители этого богатого дома нас, двух усталых и избитых путников.

Василиск поднялся по мраморным ступеням – он старался идти прямо и не держаться за переломанный бок. Он не успел ни постучать ни позвонить – не знаю, были ли в этой эпохе уже дверные звонки, – как дверь распахнулась. За дверью стоял благообразный старик. На лице у него было написано потрясение.

– Господин... запинаясь бормотал он, – господин Василиск...

– Да, это я, Иван, – сказал Василиск, – впустишь нас?

– Да, конечно...

Старый Иван отодвинулся, пропуская внутрь меня и Василиска.

Внутри этого дворца было ничуть не хуже чем, снаружи. Тоже всё в мраморе и со статуями. И было немного теплее. Не слишком. Но хотя бы пар изо рта не шёл, и то ладно.

– Отец жив ещё? – буднично спросил Василиск, вручая Ивану мою куртку.

– Да как же... Конечно жив.

– А сколько меня дома не было, не подскажешь?

– Что? – Старик явно поразился вопросу, – Полгода не было вас, барин...

– Полгода всего, – мрачно повторил Василиск.

И я его понимала. У меня у самой случались такие конфликты с моим отцом, что лучше и не вспоминать. По его мнению, я всё делала не так. Не так училась, не так работала, выбирала себе не тех кавалеров. Я всегда подозревала – и не надо меня в этом разубеждать – что дело было лишь в том, что я не мальчик. Сестре это простили, она же первая была. Первый, драгоценный ребеночек. А я родилась – и не мальчик, а какая-то неизвестно зачем родившаяся девочка с номером два. И больше у моих родителей детей не было, в те далекие времена врачи разрешали делать женщинам только два кесарева, уж извините за подробности. При этом, конечно же, отец меня любил. Правда, его любовь выражалась в основном подарками. По другому он выражать чувства не умел. И эти вечные попреки, что он для нас всё делает ( и это действительно было так), что сил не жалеет на работе, себя гробит, а я не дотягиваю до его высокого уровня. Что четверки у меня, что каратэ бросила и в художку записалась, что выучилась на бухгалтера, хотя могла бы по его стопам в инженеры пойти. Ага.

В какой-то момент я прост перестала приезжать домой, чтобы в очередной раз не нарваться. Я не приезжала домой полтора года, ограничиваясь звонками. И, это помогло. Когда я, наконец, приехала, меня не ругали. Всё прошло мирно. Правда, отец немного отстранился, сосредоточив всю свою родительскую заботу на старшей сестре. Но, знаете, иногда лучше так.

И Василиск, наверное, ожидал что за те восемь лет, что он отца не видел, тот подостыл, и, может, даже, простил своего непутевого сына.

Но, оказывается, это для него прошло восемь лет, а для его отца всего полгода. Достаточный ли это срок, чтобы родитель успел соскучиться и простить?

Василиск тревожно поправил кожаный ремень. Хотя по центру у него была пряжка или нет – вряд ли это могло иметь для его отца хоть какое-то значение.

– Проведи меня к нему, Иван.

– Но ваш батюшка... Он не велел... Он велел вас на порог не пускать...

– Я знаю. Но мне очень надо.

– Я не могу, – прошептал старый Иван, – простите, господин Василиск.

– Отец! – закричал Василиск, отодвигая от себя Ивана, – Отец!

Кричал он громко. После этих криков ему пришлось остановиться и отдышаться.

– Господин Василиск! – кинулся к нему старый Иван, – уходите!

– Уйди или хуже будет! – рыкнул громко Василиск на Ивана.

Тот отступил – и Василиск бросился наверх по мраморной лестнице.

Но бежал он недолго. Потому что наверху, там, где мраморная лестница переходила в в балкон, появился старик. Очень старый старик, вполне сопоставимый по возрасту с Иваном, и даже на него чем-то похожий. Только несоразмеримо более властный.

– Что, явился? – скрипучим голосом произнёс старик, – Опять денег хочешь моих? Вон!

– Но отец!

И Василиск упал на колени. Прямо на мраморных ступенях. В глубине души я подозревала, что он, избитый, просто устал ходить прямо, и в такой позе ему легче дышалось.

– Отец!

Василиск что-то заговорил – и заговорил по-французски. Очень быстро, и, наверное, чисто – я не знаток французского, так что ручаться не могу. Но на старика это не произвело никакого впечатления.

– Вон! – ещё раз крикнул он.

– Отец! – и дальше опять каскад французской речи.

Судя по интонации, Василиск каялся.

– Ты мне больше не сын! – Взвизгнул старик, и, видимо, не сдержавшись тоже заверещал что-то по-французски.

Впрочем, интонации остались теми же, и мало чем отличались от русского "Вон".

А Василиск каялся и каялся, каялся и кланялся, старик орал, и его старое лицо стало красным – я даже испугалась, что ему сейчас плохо станет. Но плохо стало не ему. Прибежали двое мужчин, одетых в ливрейные костюмы, подхватили Василиска под руки – у меня спина похолодела при мысли, что его сейчас опять начнут бить, – и вынесли за порог. Я выбежала следом. Дверь за нами захлопнулась – и было понятно, что навсегда.

Василиск так и остался сидеть в снегу.

– А теперь, давай, перенесемся в двадцать первый век. Мы сделали все что могли. Тебе плохо. Ты побледнел весь. Если у тебя внутреннее кровотечение, то ты умереть можешь.

– Если мы куда-то перенесемся, то обратно уже не вернемся.

– Воронова будет переходить в другое время и по этому каналу...

– А если не будет? С чего ты взяла, что будет? А если она что-то с книгой сделает? Я всех тайн этой книги не знаю – а за неё я бы не ручался! Она очень быстро сообразила, как ею пользоваться! Может, она и до чего-то другого додумается!