Волшебник изменяет всё

35

В пустой квартире хлопнула дверь. Наверное, Настасья вышла за продуктами – она предупреждала, меня, что в середине дня уйдет на рынок. Артаковы ещё не вернулись. Мы с Василиском сидели в пустой комнате одни.

– Отца моего ты видела, – начал говорить Василиск, – Мама умерла родами, я её не знал. Меня воспитала старая нянька, крестьянка. Она нянчила ещё мою мать и вместе с нею переехала в наш дом. Можно сказать, что она была мне как бабушка. Я родился инвалидом.

Я, конечно, ожидала что в биографии Василиска будут интересные моменты. Но такая вот информация всё равно застала меня врасплох.

– В смысле? Инвалидом чего? Что у тебя было не так?

Я во все глаза смотрела на Василиска, но ничего не валидного в нем не видела. Или он что-то скрывает?

– В ваше время это называют ДЦП. У меня всё серьезно было, ноги полусогнутые в коленях – я еле ходил, неразборчивая речь, слюна капала из угла рта...

Мне захотелось выкрикнуть это наше с Василиском коронное "врешь!". Потому что как он мог иметь диагноз ДЦП? Что, он родился с ДЦП, а потом вылечился? В девятнадцатом веке так можно было?

– Я все детство был хворым. Няня меня обожала. Единственный ребенок её любимой воспитанницы, да еще и такой несчастный, брошенный всеми мальчик... Мой отец очень скоро ещё раз женился, и во втором браке у него родились нормальные здоровые дети. А я был лишним. Меня, конечно, содержали по высшему разряду, у меня было абсолютно всё, чего бы я не пожелал. Но за общий стол меня не сажали, гостям не показывали. Я был не против. Я любил няню. И своего гувернера. У меня был гувернер, который меня обучал. Они оба меня очень любили и очень, очень баловали. До остальных людей мне не было дела, хотя я и понимал, что инвалид... Ну и так далее.

– А как ты... Как ты вылечился?

Или, скорее "излечился". Потому что для такого полного преображения нужно, всё таки, чудо.

– Я же говорил тебе как-то, помнишь? У меня было три желания.

– Тебе волшебник повстречался?

– В какой-то мере... Наверное, то что я сейчас расскажу, будет звучать странно.

– Наверное, да.

– В общем, слушай. У меня был гувернер. Молодой учитель. Григорий Владимирович. Как я уже говорил – он меня любил. Наверное, он замещал мне отца. Ну, или, по крайней мере, старшего брата. У гувернера моего был один недостаток: он, почему-то очень ждал, что я унаследую основную часть состояния отца. Для него это было важно. Не знаю, почему. Я, вроде бы, и так ни в чем не нуждался. А он усиленно меня учил, над дикцией моей работал, чтобы доказать отцу, что я дееспособен... Иногда, в своем стремлении меня обучить он даже перегибал палку. На горох ставил там, розги... Не выучил урок – и тебя любимый человек хлещет розгами. Хотя, это ведь в порядке вещей. Я имею в виду век, в котором мы находимся. Короче, ты поняла, что это был за человек. Обычный учитель. Казалось бы. А потом мне исполнилось шестнадцать и его прогнали. Я так думаю, его бы оставили – отец, на самом деле, на многое был готов, чтобы только я был счастлив, и, так сказать, не отсвечивал. Но Григорий Владимирович достал моего отца проблемой наследования. Я тогда жениться надумал, и моему гувернеру позарез надо было узнать, какую часть денег я в итоге получу, да и получу ли вообще... Они с моим отцом очень сильно поругались по этому поводу. Отцу не понравилась такая настырность, поэтому он приказал Григорию Владимировичу собирать вещи и немедленно искать себе другое место. Вы гнал его.

Я знал Григория десять лет. Десять лет это был обычный учитель. А тут он позвал меня к окошку, за тяжелые бархатные портьеры. Как сейчас помню эти портьеры. Тёмно-зеленые. Они пылью пахли. А на подоконнике лежала книга. Та самая...

– Твой гувернер был волшебник?!

– Я на самом деле, не знаю, кем он был. Он очень буднично спросил меня, чего я хочу. Три любых желания он готов был исполнить. Я, конечно, не принял его всерьез. И сказал что хочу быть красивым. Прямо неотразимо красивым – для меня тогда вопрос внешности очень остро стоял. А Григорий Владимирович открыл книгу и прочитал оттуда заклинание. Мне стало плохо – я упал в обморок. А когда пришел в себя – я очень недолго был без сознания, – Григорий Владимирович протянул мне зеркало. Да, собственно, можно были и без него. Было достаточно на мои ноги посмотреть. Они больше не помещались в брюки, ведь их шили на худые изогнутые ноги, а у меня стали прямые и ровные. Я тогда решил, что сплю. Или всё ещё без сознания, и мне что-то видится. Иногда мне так кажется до сих пор...

– А какие были другие твои желания?

– Другие я сам не выбирал. Григорий Владимирович сказал мне – "А хочешь абсолютной власти, сынок? " Он меня "сынок" называл. Я говорю – "да". "А денег хочешь?" Ну кто ж от такого от кажется. Я согласился. Он вручил мне книгу, и листок, на котором было написано, как её читать. Листок надо было заучить и сжечь. И денег он мне дал, полный мешочек золотых монет. Я тогда не понял, откуда они у него были. Даже если бы он все эти десять лет свое жалование копил, всё равно столько не накопил бы. А потом он просто взял и ушёл. И я его больше не видел.

Ну вы понимаете. "Врешь!" и всё такое.

– С чего вдруг такая щедрость?

– Не знаю.

– То есть, этот человек десять лет работал обычным гувернером, а потом оказалось, что он могущественный волшебник, у которого есть портативная машина времени и куча золота? И он всё это просто так отдал – тебе?

– Да.

– А почему?

– Не знаю.

– Ты десять лет прожил с этим человеком бок о бок, неужели даже догадок каких-то нет?

– Я ребенком был, Нина. Я просто знал, что вот этот человек хорошо ко мне относится. Внимание уделяет. Значимый взрослый, или как у вас там говорят.

– А почему он тебя сразу не вылечил? Раз мог? Ещё в детстве?

– С моим исцелением могли бы быть проблемы, – криво усмехнулся Василиск, – Если б меня все любили, то, конечно, вопросов не возникло бы. Ну, уснул больной ребенок, а проснулся – здоровым. Чудо! Возрадуемся. Но меня никто не любил. У меня мачеха была, которая вообще хотела, чтобы я умер. Она этого не слишком скрывала. Всегда всем рассказывала, какой я хворый, и что долго, наверное, не протяну. Если бы ей меня здоровеньким предъявили, она, чего доброго, заявила бы, что это вообще другой ребенок. И свидетелей привела бы. Которые подтвердили бы, что да, настоящий графский сын болезненный был, а этот здоровенький неизвестно откуда взялся.