Волшебник изменяет всё

44

Все мое нажитое непосильным трудом добро сгорело вместе с квартирой Артаковых. Все платья, все драгоценности и жемчуга госпожи Эссен в том числе. Но Василиск оказался более предусмотрительным. Все свои ценности он возил с собой. У него были деньги – золотые монеты. Поэтому в этот наш переход нам не пришлось бродить по городу без жилья и еды.

Василиск привез меня к врачу, а от врача – сразу на квартиру, которую он успел снять, пока доктор обрабатывал и бинтовал мне руку. В квартире было тепло, чисто... Мы с Василиском жили там вдвоем. Мне нездоровилось. В рану на плече, наверное, попала какая-то грязь, у меня была температура, озноб, жар, лихорадка. Но Василиск делал все, чтобы мне помочь. Врач приходил два раза за день, делал мне перевязки. Василиск готовил мне разные вкусности – он, оказывается, умел готовить. Менял мне одежду, если я потела, а когда меня бил озноб – он лежал рядом обнимая. Рука болела, плечо отекло и до него было невозможно дотронуться. Но наша психика иногда дает неожиданные выверты – мне было плохо, но, с другой стороны, так хорошо, что я не хотела поправляться. Я хотела болеть как можно дольше, как будто эта моя болезнь защищала нас с Василиском от безумия, творившегося за стенами этой маленькой квартиры. Что было с тем заводом, которы провалился куда-то во вневременной лес? Что это был за лес? Кто там жил? Что подумали люди, когда начали разгребать завалы? Были ли там погибшие?

– А твоя невеста... – сказала я, однажды, когда Василиск лежа рядом перебирал пальцы на моей левой, здоровой руке, – ты больше не пытался с ней увидеться?

Василиск ответил не сразу.

– Поначалу я как-то о ней забыл. Я решил тогда, что мир надо менять с самого начала...

– С Рокшанек?

– С самого начала, – уклончиво ответил Василиск, – Я собирался организовать свое собственное государство. Мое государство было бы справедливым, честным... Но ничего у меня не вышло. Эти два года в степи... Я многое о себе узнал, скажем так. Я был в душевном раздрае и, пожалуй, даже, в тоске. В какой-то момент я, даже, пожалел что вообще это все затеял. И подумал что мог бы вернуться. Ведь у меня есть машина времени, а с нею вроде бы, все можно отмотать назад... – Василиск невесело рассмеялся.

– Не получилось?

– Да нет. Все получилось. Я успешно переместился, в дату, всего на два года отличающуюся от дня моего исчезновения. Всего два года прошло... Меня ещё не должны были забыть. Заявляться к отцу я не стал. Я решил сначала узнать, что у них там и как.

– И что? – спросила я, потому что Василиск замолчал.

– Я пошел к своей няне. Няня была ещё жива. Она мне обрадовалась, но как-то... не слишком, что ли. У нее уже были другие воспитанники, она нянчила детей моей сводной сестры. А на меня она смотрела... Как будто я её, старую, оставил и бросил. Впрочем, так оно, конечно и было. Моя невеста вышла замуж. У нее тоже уже был ребенок. Мужа её я знал, он иногда приходил к отцу по делам. Он такой.. нормальный человек. Нормальнее меня, по крайней мере. Богатый. Родители моей бывшей невесты, наверное, были рады.

В общем, ничего плохого про её мужа сказать я не могу. Я видел её мельком – она выходила из экипажа, улыбалась этому человеку. Вела ребенка за руку. Даже если она меня вдруг не забыла – зачем мне было во все это вмешиваться?

– А если бы она тебя ждала?

– Не знаю... – с сомнением покачал головой Василиск, – Не знаю. Я, как ты понимаешь, тот ещё был подарочек. Зачем я ей был нужен?

– Но ты бы успокоился? Перестал бы... ну это...

Я не знала, как именно назвать деятельность Василиска. "Портить всем жизнь" – не подходило, по этому я сказала по другому:

– Ты перестал бы вмешиваться в ход истории?

– А по твоему, я только и делал, что вмешивался, – Василиск отстранился от меня.

Наверное, я все же, выразилась недостаточно мягко. Василиск, в конце концов, хотел как лучше. Нельзя испечь омлет не разбив пяток яиц и так дале...

– Лучше бы чтобы этой книги никогда не было, – сказала я.

– Тогда мы бы с тобой не встретились, – Василиск повернул мое лицо к себе, – не говори так.

– А если мир развалится на куски?

– Не развалится. Я этого не допущу, я все исправлю.

А потом он сказал:

– Я так тебя люблю...

И прижал меня к себе. Его руки сошлись на моем раненом плече и это было больно – и сладко одновременно. Как будто до этого момента никто и никогда мне не признавался в любви – да, как будто, даже, и не любил.

– Нужен был бы я тебе, – тихо сказал Василиск, – без книги. Некрасивый, хромой, с невнятной речью... Незначительный. Никто.

– Ты нужен мне любым... – я зарылась лицом в его плечо.

И это было так. Сейчас – да. Сейчас в Василиске для меня заключался весь мир.

Но, увы, это было только ощущение, и настоящий, реальный мир был с этим не согласен. Тысяча девятьсот четырнадцатый год – год начала войны, и мир кипел и бурлил в какой-то лихорадке, не осознавая, что скоро все поменяется и навсегда. Квартира наша с Василиском располагалась на одной из центральных улиц, и днем под нашими окнами проходили митинги и демонстрации, мелькали красные флаги, а вечером в ресторан напротив, нескончаемым потоком лились богато одетые, смеющиеся люди, кутившие как в последний раз.

Воронова вошла в эту атмосферу нескончаемого, лихорадочного праздника, как нож в масло. Первые годы двадцатого века были золотым дном для всякого рода гадалок и мистификаторов. А Воронова ведь не мистифицировала – она знала. И её предсказания будущей судьбы всех этих изысканных господ поражали, шокировали и дразнили пресыщенные нервы.